Остров в море
Шрифт:
– Подожди! – крикнула ей вслед Брита. – Подожди, Штеффи!
Она побежала и успела догнать Штеффи как раз перед развилкой дороги, где каждая должна была повернуть в свою сторону.
– Ты придешь завтра? – переводя дух, спросила Брита. – В воскресную школу?
– Нет.
– Иисус огорчится, если ты не придешь, – укоризненно сказала Брита.
Штеффи остановилась и обернулась. Она посмотрела Брите прямо в глаза. Та испуганно захлопала короткими ресницами.
– Иисуса нет, – твердо сказала Штеффи. – Иисус мертв. И его ни капельки
Маленькие светлые глаза Бриты расширились и слезы брызнули из них. Она попятилась назад.
– Конечно же он есть, – крикнула она. – Он есть, и он любит меня! Но ты его не интересуешь, потому что ты дурной человек! Ты… ты не настоящая христианка!
Как только Брита исчезла за холмом, Штеффи почувствовала угрызения совести. Не потому, что дружба с Бритой так много значила для нее. Она порядком устала от ее не по-детски серьезных манер и приставаний с Иисусом. Да и прыгать в скакалки Штеффи порядком устала.
Но без Бриты будет совсем одиноко. Одна на переменах, одной идти из школы домой. И что, если Брита расскажет своей маме про слова Штеффи, а та передаст их тете Марте? Тогда тетя Марта поймет, что она не уверовала по-настоящему. Что она только притворялась, что верит, будто Иисус – это сын Божий и воообще. Это почти то же самое, что ложь. Возможно, даже еще хуже.
Вернуться и догнать Бриту? Сказать, что она вовсе не это имела в виду, попросить прощения? Но уже слишком поздно. Брита жила всего в пятидесяти метрах вверх по холму. Она уже наверняка дома. Сидит на кухне со своей мамой и рассказывает о том, что произошло в школе. О Штеффи, о Сванте и о портрете Гитлера. О ссоре по дороге домой. О том, что Штеффи сказала об Иисусе. Возможно, мама Бриты уже сняла трубку и просит телефонистку соединить ее с тетей Мартой.
Начался дождь. Штеффи проходила мимо дома тети Альмы. В кухонном окне горел свет. Штеффи представила себе кухню тети Альмы, теплую и гостеприимную. Там наверняка за столом сидели Нелли и малыши и ели свежеиспеченные булочки. В каждом доме, мимо которых она проходила, были люди, семьи, которые разговаривали друг с другом, которые любили друг друга. Только она была одна.
Выйдя из поселка, Штеффи уже не пыталась защищаться от непогоды. Порывы ветра гнали дождь почти вдоль земли прямо на нее. Она пробивалась сквозь встречный ветер, закрывая руками лицо, чтобы спастись от острых как иглы маленьких капель. В перелеске стало легче, но на склоне холма от ветра перехватывало дыхание.
Последний отрезок пути до дома ей следовало бы пробежать, скорее снять мокрую одежду, растереться жестким льняным полотенцем тети Марты, пока кожа не начнет гореть. В такие холодные дождливые дни тетя Марта обычно поила Штеффи теплым молоком, когда та возвращалась из школы.
Штеффи пробежала мимо дома и спустилась к берегу. Камни были мокрые и скользкие. Повсюду лежали груды гниющих водорослей. Пытаясь сохранять равновесие, Штеффи неуверенно скользила вниз к узкой полоске песка
Переохлаждать ноги опасно. Можно заболеть воспалением легких и умереть.
Если она умрет, будет ли кто-нибудь здесь на острове грустить о ней, кроме Нелли? Кто напишет и объяснит все маме с папой? Похоронит ли ее дядя Эверт здесь, на пляже? Как моряка в песне, которую обычно пела тетя Альма.
«Могила на берегу» – так называлась та песня. Она, конечно, не духовная, но очень красивая и печальная.
Вода темная и ледяная. Такой же она была и летом, когда утонула одна девочка.
Штеффи пробралась вдоль берега к причалу и лодочным навесам. Маленькие лодки, вытащенные на песок, лежали перевернутые вверх дном.
Штеффи тронула ногой дверь навеса. Она оказалась не заперта.
Внутри пахло рыбой и смолой. Странного вида бочки и ящики стояли вдоль стен, нагроможденные друг на друга.
Под потолком на шестах висела черная сеть. Сломанное весло, старый табурет на трех ножках. Другие вещи, которые она не могла распознать в темноте. Штеффи нашла сложенный брезент, села на него и сняла мокрые туфли. Затем отвернула кусок брезента, накрылась им и легла.
Проснулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечо.
– Проснись! – сказал голос дяди Эверта. – Проснись, девочка!
Штеффи открыла глаза. Дядя Эверт склонился над ней. Он легонько хлопал ее ладонями по щекам, но, увидев, что она проснулась, прекратил.
– Что случилось? – спросил он, и Штеффи не смогла решить, сердитый ли у него голос или встревоженный.
– Я уснула, – глупо ответила она. – Я не хотела. Простите.
– Мокрая, как утопленная дворняжка, – сказал дядя Эверт и поднял брезент. – Что ты здесь делаешь?
– Простите, – пробурчала она снова, хотя не знала толком, за что просила прощения.
Дядя Эверт поднял ее и на руках вынес из-под лодочного навеса. Весь путь до дома он нес ее, по скользким камням и в гору по тропинке.
– Я могу идти сама, – сказала Штеффи. – Я не больна.
Но она была рада, что дядя Эверт не поставил ее на землю. Так прекрасно было просто лежать у него на руках. Когда Штеффи была маленькой, еще до рождения Нелли, папа обычно укачивал ее, чтобы она заснула. Она осторожно приклонила голову к плечу дяди Эверта.
– Что случилось? – так же спросила тетя Марта, когда дядя Эверт внес Штеффи на кухню и положил ее на софу. – Где ты ее нашел?
– Она спала под навесом для лодки, – ответил дядя Эверт. – Что-нибудь случилось?
– Понятия не имею, – сказала тетя Марта. – Где туфли?
– Они остались там, внизу, – прошептала Штеффи. – Я сняла их. Они были такие мокрые.
– Зачем ты туда пошла? – спросил дядя Эверт. – Тебя кто-то обидел?
– Да, – прошептала Штеффи. – Или нет, не то, чтобы обидел… – На этом запас ее шведских слов закончился.