Остров традиции
Шрифт:
Было время отходить ко сну - и вдруг Анна призвала Конрада к себе. Не в комнату, конечно, а в кухню, где она как раз мыла посуду после ужина.
– Ну что, Конрад, расскажите мне на сон грядущий про русскую литературу.
Конрад опешил и потупил очи.
– Давайте, давайте, - подбодрила его Анна.
– Я её, разумеется, всю когда-то читала, но это было давно и неправда. Устройте уж мне бесплатный лекторий.
– Русская литература богата шедёврами. Всемирно классическое произведение "Годы учения Емели-мастера" - Пушкин написал.
– А про что этот Емеля-мастер?
–
Смущаясь и стесняясь, Конрад бубнил себе дальше. Потом ещё "Годы странствия" были, всё того же Емели. Опять же "Кошка-мурка, вещая каурка, с присовокуплением жизнеописания скомороха Ивана Кольцова". Это Гоголь. Лев Толстой, естественно: р'oманы писал складные, но подмочил себе репутацию "Манифестом коммунистической партии". Само собой, Достоевский с его "Человеческой комедией заблуждений" - начало модернизма, русские цветы зла. Наконец, опупея "Человек без свойств" Макса Горького - штабель толстенных томов - гениальное название, не правда ли? Но гениально оно лишь в сочетании с означенным штабелем. Ну и т.д.
– Да, действительно могучая литература, ведь русский язык располагает к небывалой словесной мощи, - заключила Анна не то из слов Конрада, не то (что скорее всего) из припомненного собственного читательского опыта.
– Блажен народ, порождающий таких титанов. Ну а про Россию как страну что вы расскажете?
Конрад, не вдруг подбирая слова, начал было повествование о райской державе России, о её златоглавых городах, посередь которых высятся нерушимые твердыни кремлей, о её пряничных деревнях, где маковки-луковки церквей осеняют резные палисады, о загадочных душах её обитателей, исполненных диковинных энтелехий, но на слове-то "энтелехия" и сломался: собеседница могла его не знать, а объяснить он не сумел:
– Ну бабочка когда из кокона вылетает... потенция кокона типа...
("Господи, - подумал он тут же, - но кокон не обладает ни потенцией ни импотенцией". И умолк).
– В философии Аристотеля энтелехия, - как по учебнику отбарабанила Анна - это внутренняя сила, потенциально заключающая в себе цель и окончательный результат; например, душа есть первая энтелехия организма, в силу которой тело, располагающее лишь "способностью" жить, действительно живёт, пока оно соединено с душою.
– Вот-вот, - Конрад ухватился за спасительную соломинку.
– Дело в том, что русские - это народ сплошных идеалистов. В смысле, у каждого русского человека есть идеал. И как правило, это идеал святого мученика, отчего в русском народе развит своеобразный культ страдания. Русский человек безудержен в созидании, но так же безудержен и в саморазрушении.
– Ну, саморазрушение, наверное, уже в прошлом, - возразила Анна.
– В истекающем столетьи русский народ преуспел в созидании и воздвиг сверхдержаву, в которую рвутся все наши сограждане.
– Это оттого, - пояснил Конрад, - что в народе русском глубоко укреплено добротолюбие, сиречь любовь к добру. Душевность русского народа такова, что со временем русский человек вообще отвык делать ближнему гадости и предпочёл об этом самом ближнем заботиться. Бессребренники-инженеры придумывали умные машины, чтобы облегчать тяжкий труд рабочих, подвижники-врачи неустанно искали вакцины против смертельных болезней, самоотреченцы-педагоги неуклонно просвещали простой народ. И богоисполненный народ платил им сторицей, сам устремляясь к высотам знания. Удивительны ли небывалые успехи русских в науке и технике? А кроме того, атмосфера всеобщей душевности притягивала тысячи иноземцев,
– Да-да, - задумчиво произнесла Анна.
– Глубочайшая религиозность сформировала особый, православный этос с его приматом этического над эстетическим.
– Но и в сфере эстетики русский народ кое-чего добился, вы же не будете спорить! Одна федоскинская миниатюра чего стоит!
– Не только, не только! А Кандинский, Малевич, Филонов...
– подхватила Анна.
– Кстати, если говорить о "русском экономическом чуде", - докторально добавил Конрад, - то надо иметь в виду ещё и склонность русских к общему делу, к сплочению всех народных сил, к соборности.
– И в этом плане даже традиционные недостатки русского быта и бытия: женственность менталитета, автократия, излишняя централизация, чрезмерная надёжа на царя-батюшку сработали не во вред, а во благо, - согласилась многомудрая Анна.
– А кстати, помните, вы нам рассказывали про Париж...
– напомнила Анна после некоторой паузы.
– Ну а в Китеже-то вы были? В столице России?
– Не был, - честно признался Конрад.
– Далеко отсюда до озера Светлояр. Но я, естественно, фотографии видел, диапозитивы... Старый город великолепен - церкви двенадцатого - шестнадцатого веков. В новом городе одно время строили небоскрёбы, но сейчас там запрещено строить высотные здания - сплошь двухэтажные каменные избушки с узорчатыми наличниками, в которых доживают свой век богатые русские бабушки. Только негров в российских городах развелось много.
– Типун вам на язык. Афророссиян. Вы что, батенька, расист?
"Это она у отца своего научилась называть всех батеньками", - подумал Конрад и виновато изрёк:
– Ничего не имею против чернокожих, но мне как-то милее негры, которые остались в Африке.
– Что ж вы хотите, глобализация. И Россию вашу затронула. Тем более, русский народ - самый "всемирно открытый"...
– Погубит она её. Потеряет держава свою неповторимость и неподражаемость, - сказал Конрад с горечью.
– И останется одна-единственная неповторимая и неподражаемая страна, - нехорошо засмеялась Анна.
– Наша. Пойдёмте спать, а завтра я вас буду учить топить печку. И вы мне чур вагон дров наколете.
К празднику Конрад вручил Анне плоские изображения зверей, давешней ночью выпиленных лобзиком. От Анны же ему досталось какое-то длиннополое одеяние, чтобы он поприличнее смотрелся за обеденным столом. Одеяние назвали лапсердаком. И в дополнение к нему получил Конрад несколько блоков сигарет с фильтром - очень кстати, ведь последнее время он курил махорку; собственноручно скрученные самокрутки то и дело распадались в его руках, а весь рот его вечно был в табаке. Теперь можно было вновь ощутить себя белым человеком.
Ещё Конрад настаивал на том, чтобы украсить голубую ель. Анна резонно спрашивала - как Конрад доберётся до верхушки.
– А зачем? Тем более верхушки две...
Действительно, голубая ель была двуствольной - одна толстенная боковая ветвь загнулась кверху и пошла в рост, конкурируя с основным стволом. Порешили разукрасить ближние ветки гирляндами, туда же повесили много-много разноцветных самосветящихся шаров и фигурки гимнастов из папье-маше - ёлочные игрушки соответственно тридцати- и семидесятилетней давности. Туда же, вопреки протестам Конрада, Анна привесила выпиленных им зверюшек. В общем, ёлка получилась на славу.