Шрифт:
1
Новые коттеджи стояли на стратегической высотке, и каждый из них являл собой неприступную крепость.
Стрелы новоявленных стрит были вложены строителями в туго натянутую тетиву леса, окружившего эту былую пригородную деревеньку. В легендарные времена, наверное, стояла здесь церковь с погостом, а каждый мирянин мог заснуть вечным сном
1
Журнальный вариант.
Каждому бы жить в таком месте, где выстроил свой особняк старина Чугуновский, бывший инженер-машиностроитель и бывший уже «челнок». Жизнерадостный пятидесятилетний повеса, у которого, по его мнению, все получалось. А то, что не получалось, он напрочь и легко забывал. Оттого ему казалось, что каждый новый день его жизни — самый первый из всех прожитых им на земле. Если ровесник жаловался, что жизнь несет, как сивый конь к оврагу, и что она, эта самая жизнь, промелькнула, как солдатская самоволка, то старина Валерий Игнатьевич начинал вспоминать. И со свежим удивлением обнаруживал свое непонимание вопроса:
— А по мне, так я прожил сто жизней… И еще хочу…
— Тебе не понять, старина. Ты слишком легкомыслен. Ты был трижды женат именно поэтому… Удивительно, как ты еще такой домен отстроил! — говорит знакомец, которого Валерий Игнатьевич знал как налогового инспектора Сапегина или Сепыгина. Он с месяц как впервые появился в доме по служебной надобности, сразу стал называть домовладельца стариной, а дом — доменом. Валерий Игнатьевич запросто отзывался на «старину».
— Трудясь на стройках перестройки, отстроил… — отвечает, например. — А что мой домен? Есть и покруче домены…
— Ну, покруче-то — те у нас еще ся-а-адут! Мы знаем источники их доходов… А ты кто? Ты — «челнок-горбач»… Хотя-а… — и щурит на Валерия Игнатьевича глаз, целится в обозримое будущее.
У Сапегина-Сепыгина вместо глаз — окна, в которые смотрит играющая звездочками ночь. У него вместо зубов — сияющий средь алых маков белый снег. У него вместо денег — разговоры о деньгах. Он в инспекции всего полгода.
Сидят они со стариной в прохладе мансарды, пьют вишневку из погреба и играют в «подкидного» на компьютере.
— Ты этой жестянке веришь? — кивает инспектор на «винчестер».
— Жизни, что ли? О какой вере может идти речь? — посмеивается старина.
— Не верь никому… — как нечто выстраданное поверяет инспектор. — И мне не верь! Когда мы с тобой познакомились, старина? Где?
— А то я помню! — усмехается старина. — Буду я помнить… С ума сойду… Уж лучше с бубен схожу!
— Вот у тебя жена молодая. Ты ей в отцы годишься. На что ты рассчитываешь? Какие у нее мотивы? А ну отравит?
— А ты, конечно, вечно жить собрался? Знакомо с детства. Устанешь — перестанешь… — предполагает старина. — Приходишь ты вечерком с мытарств к дому — тук-тук! Ах! Ты жива еще, моя старушка-норушка… Или — наружка? Как ты ее зовешь?
Инспектор помаргивает обиженно глазами, вспоминает нужные к случаю слова. Вспомнил:
— Плохонькая, да своя. А тебя твоя отравит — сто процентов!.. Где вот она у тебя партизанит, знаешь?
— Известно где… Где у нас основные тропы
— Да с бубен ходи-то! С бубен, как обещано! Куда вини-то поволок! Бестолковый…
Он сильно пучит глаза, будто хочет навсегда запомнить феноменального глупца, играющего в подкидного дурака с компьютером. Потом тяжело вздыхает, берет полевой бинокль Чугуновского и протискивается на балкон, чтобы обозреть окрестную июльскую благодать.
— Хорошо как… — говорит он по-человечески просто. — Везет же дуракам…
Откуда ему знать, что не на одни челночные барыши строил свой «домен» Валерий Игнатьевич, что отцовские трофейные марки — движитель его благоденствия. Без них он так бы и жил в своей бессовестной «распашонке».
— Иди сюда, гляди — баба! — сдавленным до сипа голосом зовет несчастный инспектор и машет рукой к себе, будто хлебнул неразведенного спирта. — Ух, кака-ая!
— Не верь глазам своим! — говорит старина и уходит жарить на изысканном старом керогазе глазунью с лучком. Он с детства любит такую глазунью, жареную на керогазе, с привкусом керосиновых паров.
Указательный палец его забинтован. Позавчера укусила дикая собачонка, видом похожая на хризантему, растоптанную в осенней грязи.
Однако старина не доверяет готовку любимой еды домработнице — добротно сложенной бабенке из выморочной деревеньки по соседству. Он зовет домработницу Домрой.
2
Той тоже нравится смотреть окрест в окуляры бинокля.
— Устала? — спросил ее старина.
— Ой, да я у вас душенькой отдыхаю… — отрывает бинокль от седловины носика, и глаза цветут синими василечками. — Дочка выросла, взамуж уехала!.. Мужик — лечится, падучая у него. На почве водки! Со свиньями управляюсь, корова на Петином лугу округ колышка пасется… А к вам я, как в кино хожу… — и снова биноклем пол-лица укрывает, смотрит в сторону секретной РЛС. — Ой, рядовой Сумин-то снова с этой шкылдой в лес наладился… Пошла-а… пошла… виль-виль-виль… Кани-и-кулы у ей! Вся как на шалнерах…
— А ну как ущипну тебя за спину! — говорит старина. — А?
— Дак… На что щипать? Ущипнул тут один, дак… — смеется, видно, бабенка.
— То-то и оно. Бьет тебя мужик-то? — режет лучок старина и с удовольствием плачет.
— Бил, когда любил… — смущается та. И уши ее, кажется, вспыхивают огнем смущения.
— Ах ты, раскрасавица! — радуется ее смущению старина и говорит: — Ну, служи, служи, богатырша… Бывший революционный студент Чугуновский барышню не обидит…
— Давайте-ка выпьемте таблетки! — начинает она служить. — Так велела Анжелика Семеновна: перед едой — два колесика… ням-ням!
— Да ты знаешь, Домра — не обижаешься, что так называю? — я от них сплю и опухаю, от этих колесиков. Ты думаешь, я прямо вот так на твоих изумленных глазах прибавляю в весе? Очнись! Я опухаю, как от водянки! А кошмары? Знаешь, какие мне от этих колесиков кинокартины снятся с всякими страстями! Ты вот говоришь: Тарковский…
— Я так не говорю…
— Ну, Стивен Кинг… А ведь ты вот мне снилась. Лежим мы с тобой будто бы…
— Зато пальчик не болит! — умно перебивает служанка. — Давайте перевяжемте пальчик, а? Дава-а-айте его сюда…