Остаться собой
Шрифт:
Никакого отклика.
Верчу головой, быстро нахожу четыре работающие камеры. За мной внимательно наблюдают. Достаю щуп, демонстративно нацеливаюсь на тот глаз, что расположен пониже. Гулко лязгает замок. Оборачиваюсь.
За дверью кромешная темнота. Открывший мне человечек рисуется еле заметным силуэтом, вижу только, что мал ростом. Марцелиус?
Засовываю щуп обратно в куртку, сообщаю:
– Холо.
Молчание. Когда я начинаю терять терпение, в модуле вспыхивает слабый рассеяный свет. Человечек манит меня обезьяньей
Модуль крохотный, неудобный, заставленный старой пыльной мебелью. Сияет чистотой только зеркальный стол, возле которого человек останавливается. Оборачивается, и я едва удерживаю нервный смешок.
На вид он стар неимоверно: один из тех, кто не доверяет омолаживанию. Крючковатый нос почти упирается в выдающийся вперед острый подбородок. Глаза тонут в морщинистых набухших веках, но при этом кажется, оценивают даже конфигурацию панели у меня под курткой.
– Если вы готовы, приступим сразу, - слабым тенорком говорит он, наконец.
Я не готов. Я вообще не понимаю, что со мной собираются делать, о чем и сообщаю Марцелиусу. Тот жует морщинистыми губами и молчит. Я распаляюсь:
– Я не уверен, что это необходимо! И я хотя бы должен знать, что происходит!
Гипнокорректор качает плешивой головой.
– Видите ли, молодой человек, мне уже заплатили за сеанс. Если вы решите отказаться, я ничего не потеряю, даже напротив - сберегу немало сил и времени. Так что дело ваше.
Вспоминаю тревогу в голосе Филди. Выкрикиваю почти обвиняюще:
– Я хочу разобраться!
Марцелиус поджимает губы, отчего кончик носа почти смыкается с подбородком.
– Знания ищете, значит? Что ж, извольте.
Кивает мне рукой на продавленное кресло, сам устраивается на жестком табурете. Немыслимо сплетает пальцы, уставившись в зеркало стола.
– Насколько я понимаю, раз уж вы попали ко мне, вас прижали с идентификацией?
– начинает он.
– Идентификация личности бывает двух типов: об одном знают все - это код личного вживленного идентификатора, любой полицейский и любой блок слежения по этому коду распознает ваши данные. Однако, идентификатор несложно сменить, вам это уже сделали или сделают в ближайшее время. Зато о другом способе знают лишь специалисты.
Похоже, какая-то из рук у него искусственная: при движении раздается посвистывание на грани слуха. Руки нервно вытанцовывают по зеркальному столу, отчего пальцев кажется в несколько раз больше.
– Наномолекулярные технологии правят миром, молодой человек, как бы мы к этому не относились. Наши воспоминания, накапливаясь в течение всей жизни, сохраняются в белковых молекулах нейронов головного мозга. При этом каждая группа этих молекул, отвечающая за конкретный эпизод вашей жизни, имеет электрохимический потенциал, которым мозг обозначает важность тех или иных воспоминаний. Пока ясно?
– Вроде бы.
– Воспоминания, потенциал
– Ерунда, - искренне возражаю я, - откуда они берут эталоны?
– Когда вам вживляли идентификатор, то делали это под наркозом, верно? А заодно просканировали мозг и заложили молекулярную матрицу воспоминаний во всеобщую базу. Так что в случае необходимости вас вычислит любой патруль - у них есть нужные устройства.
Вычислит? Я занимаюсь информацией достаточно, чтобы понимать - нечеткий поиск по нескольким наборам белков среди двадцати миллиардов записей займет не минуты и даже не часы.
Марцелиус правильно истолковывает мой взгляд.
– Им не нужно будет искать среди всех жителей планеты. Каждому патрулю выдают сведения о преступниках, находящихся в розыске, а их не так уж много. Человек может изменять лицо, код и структуру сетчатки, но заменить воспоминания сложнее всего.
Что-то в его словах тревожит меня.
– Не проще ли изменить запись в базе?
– Если бы это было проще, организации, подобные вашей, давно уже этим занялись бы, правда?
Похоже на правду, но неприятный холодок не проходит. Тяну время.
– Значит вы удаляете воспоминания с нужным потенциалом?
– Не удаляю - заменяю. Они становятся другими.
– И вы вот так свободно этим занимаетесь?
Марцелиус скорчил укоризненную гримаску.
– Бестактный вопрос, молодой человек. Свободно я занимаюсь психокоррекцией под гипнозом: лечу бессонницы, депрессии, неврозы. Ваш случай попадает в категорию незаконных операций, а их я проделываю только для тех, кто не сможет донести.
– Не сможет?
– возникает сразу несколько ассоциаций, и все чрезвычайно неприятные.
– В данном случае я заключал договор не с вами лично.
Пояснение ничего не прояснило: почему он не страшится доноса от меня? Поставит гипнотический блок? Возможно.
Марцелиус начинает раздражаться.
– Так мы начнем или вы уходите?
Слишком много "за" и одно неясное "против", которое я не успеваю осознать. Облизываю сухие губы.
– Да. Начнем.
– Расслабьтесь. Закройте глаза.
* * *
Я вижу мать. Смеющееся лицо склоняется надо мной, белокурая прядь щекочет нос. Она действительно так юна или это давняя память играет со мной? Мягкие пальцы треплют меня за щеку. Мне это не нравится, я верчусь, пытаюсь высвободиться.
Мгновенная пелена застилает взгляд. Почему я решил, что она молода? Усталая, среднего возраста, с удрученными складками вокруг рта, она берет меня на руки. Я тыкаюсь носом в гладкие темные волосы. Она мурлычет мне в ухо какую-то простенькую мелодию.