Остановки в пути

Вертлиб Владимир

Ночью выпал снег. Я смотрел в окно, как на солнце сверкают белоснежные крыши. «В такой день только снеговика лепить, — подумал я. — Вот пойдем с Флорианом после школы в Аугартен, и там…»

И тут я вспомнил, что произошло.

В школу я шел крадучись, не шел, а пробирался, держась вдоль ограды Аугартена. Немного не доходя до школы; я остановился, прислонился к стене какого-то дома, закинул голову и стал смотреть на деревья, на ворон, сидящих на ветках. На фоне голубого неба они напоминали черные кляксы, а если прищурить глаза, превращались в окутывавший

деревья траурный флер. Все было тихо — тишину нарушало только пронзительное воронье карканье.

«Так, наверное, чувствует себя приговоренный к смерти, когда его ведут на эшафот», — решил я.

Когда я добрел до ворот школы, было уже восемь. Занятия уже начались. Я взялся за ручку двери, и тут кто-то меня окликнул. Я обернулся и увидел Флориана и его отца, известного венского музыканта. Он заговорщически улыбался, обняв сына за плечи. Флориан не поднимал глаз. Шею он обмотал синим шарфом, вязаную шапку надвинул еще ниже на лоб… Он слегка дрожал, прижимаясь к отцу. Сегодня он еще больше напоминал гномика из мультфильма.

— Держитесь, не давайте себя унижать! — сказал его отец.

Произнес он это мягко и спокойно, но решительно.

— Я сегодня поговорю с вашей классной.

Я с надеждой взглянул на него. Неужели грядет избавление?

— Но и вы должны научиться давать сдачи. Такова жизнь, ничего не поделаешь. Умей за себя постоять…

Особой жесткости я в его словах не заметил, скорее иронию, как будто он шутит.

Мы с Флорианом медленно поднялись по лестнице.

— Я вчера… ну, зря я это сказал, я не нарочно… Прости, — пробормотал он.

Не глядя на него, я пожал ему руку.

У входа в класс столпились наши враги — они нас поджидали. Ханс Зетерка явно пришел за минуту до нас, еще не успел снять пальто, медленно расстегивал пуговицы. В другой руке он держал портфель. Майер подпирал стенку. Фриц Венглер платком не первой свежести потер очки, потом скептически их оглядел, подышал на стекла и принялся тереть дальше.

— А вот и наша семейка, — пропищал Фриц. — За ручку держатся. Как мило.

— Эй, Флориан! — крикнул Ханс. — Нечего с русским водиться! Русские — скоты, скоты и идиоты. У них мозг меньше, чем у нас! Мне дедушка рассказывал!

И тут, неожиданно для самого себя, я его ударил. Это оказалось легче, чем я думал. Сжал правую руку в кулак, размахнулся и ударил, потом еще и еще. Его лица я не видел, только рыжие волосы и высокое, все в инее, окно за его спиной. После третьего удара я перестал различать и его макушку.

Он лежал на полу, прикрывая голову портфелем. Я начал его пинать, чувствуя, как глубоко моя нога погружается в слой жира, точно в огромный трясущийся пудинг. При каждом пинке он тихо постанывал, даже поскуливал, а не вскрикивал.

— Давай, так его, так, жирную свинью!

Кто это завопил? Неужели Фриц Венглер?

Он что, переметнулся на мою сторону? А какое мне дело? В памяти у меня, точно ряд крупных планов в кино, всплыл весь прошлый год: Остия, украденные деньги, Зайцева, Израиль, взрыв автобуса и тот самый араб, презрение и насмешки, и все из-за того, что родители захотели уехать…

Одноклассники сгрудились вокруг нас

и молча смотрели. Я пинал и пинал скорчившегося на полу врага, пока кто-то из учителей не схватил меня за локоть и не оттащил.

В кабинете директора прозвучали слова, которые я не совсем понял. Речь шла о моем «недопустимом поведении». Следовало «всячески препятствовать распространению подобных проявлений жестокости», «помнить о высокой репутации школы», «искоренять зло раз и навсегда», «примерно наказать ослушника, чтобы другим неповадно было».

На свежевыбеленной стене висел портрет федерального президента, распятие и какое-то свидетельство в рамке под стеклом. У директора в черном костюме с красным значком на лацкане, в белой рубашке и неярком галстуке вид был тоже очень официальный, под стать обстановке. Он строго и веско чеканил каждую фразу, гулко отдававшуюся в пустом кабинете.

— Тебя приняли в гимназию, а это большое отличие. Оно не каждому дается. А ты что? Одноклассника избил до полусмерти. Хорошо еще, что зубы ему не выбил. А то бы твоим родителям пришлось выложить кругленькую сумму. Ты хоть это себе представляешь? А еще тебе повезло, что он не успел снять пальто. Иначе ты бы ему ребра переломал. Но самое страшное, что ты бил беззащитного, поверженного противника. Это уже не драка. Если бы вы просто подрались, можно было бы глаза закрыть и ограничиться замечанием. Но ты его жестоко избил. Жестоко! Ты слышишь? Может быть, у вас в России так отношения выясняют, а у нас нет. Нет!

Ну, и что я мог ему объяснить? Что он во всем этом понимал? Я еще в жизни своей никого не бил. Ну, один раз, давным-давно, мы с моим дружком Виктором одного мальчишку поколотили. Но тогда мы были вдвоем. А в Израиле я в араба камнями швырялся. Но я ведь тоже тогда не один был, нас целая компания собралась…

Директор нервно поигрывал перьевой авторучкой, покрутил ее и так, и сяк, подержал в левой руке, потом в правой, постучал ею по столу, наконец, отложил, стал перекладывать бумаги на столе, резким движением их отпихнул, придвинулся ко мне, низко наклонившись над столом, и грозно объявил:

— Вот подожди, в обычной школе-то из тебя дурь выбьют! Ты и так у нас слишком задержался!

Он замолчал, тяжело дыша, снова откинулся на спинку и сказал уже мягче:

— Ну, ладно. Еще ничего не решено. Завтра буду говорить с твоими учителями. А сейчас иди домой. Сегодня я тебя от уроков освобождаю.

За окном неясно виднелось круглое багровое солнце. Солнечный свет, процеженный сквозь дымку зимнего тумана, через окно-фонарь падал на письменный стол. Я не пошевелился. Мысленно я обходил площадь Карлсплатц, зачарованно глядел, как вздымаются в вышину красивые, серые, гладкие бетонные стены, как укладывают друг на друга плиты, как пересекаются под идеально прямым углом коридоры, и не мог глаз оторвать от рабочих в синих комбинезонах и желтых шлемах. И тут я представил себе, как мощные экскаваторы, бульдозеры и скреперы рушат здание школы, как сравнивают с землей весь наш район и как на его месте возводят огромные, вроде нью-йоркских, небоскребы, в которых поселятся совсем другие люди, не то, что нынешние, лучше.