Остановки в пути

Вертлиб Владимир

Я вздрогнул, отложил пирог и спросил:

— Они от голода умерли?

— Да, сначала отец, а через три дня — мама. Наверное, не надо было тебе обо всем этом говорить… Ты ешь пирог, ешь… Нельзя надкусанное на виду держать, а то покупателей отпугнем.

— Мне что-то больше не хочется.

— Тогда я доем, если не возражаешь.

Она доела пирог и отерла губы тыльной стороной ладони:

— Дочка моя уже два года в Америке живет, в Филадельфии. Пишет регулярно, иногда деньги присылает. Когда звонит, всегда мне говорит: «Мамуля, держись!» Хорошая она у меня девочка. И муж у нее человек приличный.

— А почему вас в Америку не пускают, Зинаида Борисовна?

— А потому что мы с мужем в партии состояли. Муж-то учителем был,

одно время даже марксизм-ленинизм преподавал. С такой «характеристикой» в Страну Свободы не сунешься… Нам один чиновник в американском консульстве совет дал: скажите, мол, что вас в партию вступить заставили, что репрессиями грозили. Чушь какая! Мы же в компартию еще в юности вступили, в тридцатые годы! Львов тогда в состав Польши входил, а в Польше в двадцатые-тридцатые годы компартия был под запретом. Кто же нас мог заставить в запрещенную организацию вступить?

Зинаида Борисовна обслужила покупателя — «граццие», «арривидерчи» — и отпила из бутылки глоток минеральной воды.

— Да что они во всех наших бедах понимают, америкашки эти… Откуда им знать, что тогда в Польше творилось! Нужда такая, что и представить страшно, а как евреев угнетали! Мы думали, кроме коммунизма, и выхода никакого нет. Нам же невдомек было, что в Советском Союзе власти наши идеалы предают и извращают, лицемеры! Мы об этом только после войны узнали.

— А почему бы вам в Израиль не поехать?

— А что я там забыла? Дочка в Америке обещала словечко замолвить, где следует. А потом, как-то мне сионизм этот не по душе. Страна-то крошечная, а евреев как сельдей в бочке. Евреи для меня — соль земли. А одну соль есть не будешь.

Когда я вечером передал родителям слова Зинаиды Борисовны, отец засмеялся и сказал:

— Слушаю, и просто смешно становится: эти старые евреи, ну, из партийных, — антисемиты не хуже коммунистов-неевреев. Всё линию партии защищают, хотя партия им под зад ногой дала — само собой, за еврейство.

Отец мне даже длинную лекцию прочитал о еврействе и коммунизме, а чтобы мне, ребенку, было понятнее, сдабривал ее красочными, наглядными примерами. Я с трудом дождался, когда он замолчит, и снова кинулся к своим детским книжкам, ведь судьба их была решена. Каждый раз, когда я открывал чемоданчик, мама напоминала мне:

— Читай, читай! Скоро все равно все выкинем. Когда отсюда уедем, не потащим же с собой этот чемодан! Потом тебе бабушка новые пришлет, да и я буду покупать…

Но перспектива отъезда пока даже не просматривалась. Хотя отец «по зрелом размышлении» отказался от намерения перебраться в Латинскую Америку, об американской или канадской визе нечего было и думать. Да и местные итальянские власти упорно отказывались выдать непрошеным гостям-евреям разрешение на работу. Предложение нелегально работать на рынке за шестьсот лир в час отец отклонил. Такая зарплата даже для бесправного «эмигранте» была насмешкой. В еврейских благотворительных организациях «Джойнт» и «Хиас» родителям твердили одно и то же: «Возвращайтесь-ка вы в Израиль! В конечном счете, еврейскому государству нужны новые переселенцы».

День ото дня атмосфера в доме становилась все более гнетущей. Иногда отец произносил длинные монологи, обращаясь в пространство. Мы с мамой привыкли и научились их не замечать. К тому же мама нашла себе другое занятие. Купила у одного эмигранта учебник «Basic English for Russian Native Speakers» [28] и начала учить английский — «на всякий случай, вдруг визу получим».

Каждый вечер она громко повторяла одни и те же фразы из учебника:

— Excuse me Sir, could you tell me what time it is? Yes of course, it's half past five. Thank you very much. [29]

28

«Начальный курс английского для говорящих

по-русски» (англ.).

29

Не могли бы вы сказать мне, сэр, который час? Да, конечно, половина шестого. Большое спасибо (англ.).

Отец между тем внимательно смотрел из окна на звезды, как будто собирался пересчитать все до единой.

— Tell me my dear, — спрашивала мама, — how was your day? [30]

— Оставь меня в покое, — огрызался отец, — надоело уже. Ты что, про себя учить не можешь, молча?

Но умолкала мама только, когда отец включал маленький черненький приемник, привезенный еще из Союза, чтобы слушать по-русски на коротких волнах «Голос Америки». Позывные — мелодию, открывавшую каждую передачу, — я знал наизусть и часто потихоньку напевал ее, доводя маму до белого каления. Мама «Голос Америки» терпеть не могла, потому что отец всегда требовал, чтобы во время передач мы сидели, как мышки, не смели ни разговаривать, ни по комнате ходить. Каждый вечер раздавалось объявление по-английски: «This is the Voice of America from Washington, D. C, broadcasted in Russian». [31] По-английски я тогда почти не говорил, поэтому перепутал слово «voice» с «boys» [32] и неизменно воображал компанию симпатичных, дружелюбных молодых американцев, которые просто облагодетельствовали моего отца своей передачей…

30

Дорогой, как прошел день? (англ.)

31

Говорит «Голос Америки» из Вашингтона, округ Колумбия, Русская служба (англ.).

32

«Voice» — голос, «boys» — мальчики, ребята (англ.).

Как-то раз я увидел во дворе Зинаиду Борисовну и сразу понял: что-то случилось. Обычно она встречала меня веселым возгласом: «Доброе утро, молодой человек! Как спалось? Как настроение?» Но теперь она мне только кивнула, не говоря ни слова, поставила ящик с пирогами на прилавок, отерла платком пот со лба. Она была какая-то бледная, не такая, как всегда, часто останавливалась и переводила дух.

— Отравилась, — пояснила она, когда мы устроились на нашем обычном месте. — Полночи в туалете просидела, едва на ногах держусь, голова кружится… Наверное, температура… Муж меня чаще сменять будет…

— А почему муж вместо вас пироги не продает? — спросил я.

— Потому что все вы, мужики, — неумехи ни на что не годные, — грубо ответила она.

Я решил Зинаиду Борисовну больше не беспокоить, открыл книгу и стал читать.

До обеда муж Зинаиды Борисовны раз пять приходил. Около четырех он объявил, что, как всегда, часок-другой соснет, а этак к шести снова заглянет. Примерно в половине пятого Зинаида Борисовна схватилась за живот, застонала и пробормотала:

— Ну вот, опять, чтоб ему пусто было! Опять в туалет бегу.

Она смерила меня оценивающим взглядом.

— Ну что, подменишь меня на четверть часика? Мальчишка ты вроде сметливый.

— А как же! — воскликнул я: еще бы, вдруг такое развлечение подвернулось, а потом, мне же доверие оказывают, честь-то какая!

— Только смотри, чтоб не стащили чего!

— Можете на меня положиться, я же не маленький.

На ее осунувшемся от лихорадки и усталости лице на миг появилась слабая улыбка.

— Ну, если так, то пока. Смотри, ты тут за все отвечаешь, — сказала она и вручила мне пятьсот лир.