Особняк
Шрифт:
Дым Дымыч чувствовал себя просто отлично. Еще бы. Как на фронте. Как перед митингом. Они теперь будут всем миром вырабатывать стратегию и тактику борьбы за выживание. Точь-в-точь совет в Филях. Воронцов, как охотничья собака, дождавшаяся открытия сезона и попавшая теперь в лес, принял стойку. В глубине души старый коммунист считал себя борцом за права человека, кем-то вроде Мартина Лютера Кинга.
Ребров был занят делом. Краузе сразу предложил ему покопаться в военном разделе библиотеки. Каперанг нашел там интереснейший технический журнал, и глаза его загорелись. Семен Семенович заронил в нем мысль написать какую-нибудь
Тише всех вела себя Моль. Она уселась в старое, продавленное кресло у окна и принялась наблюдать за жизнью двора. Правда, обзор сильно загораживали кусты жасмина. Их посадила еще мать Семена Семеновича. Кусты по ночам одуряюще и вместе с тем нежно пахли. Они видели разные времена - плохие, очень плохие и хорошие. Ведь не может же быть, чтобы всегда было плохо. Жасмины то хирели, то буйно разрастались, но жильцы заметили одну странную закономерность: они особенно буйно радовали своим цветением перед бедой. В это лето по ночам их запах заливал собой весь Калачковский переулок, и Краузе обеспокоенно подумал что-то должно произойти.
Наум Григорьевич Губерман опоздал потому, что на своей старенькой "копейке" влип в такую пробку, каких не видел со времен путча. Все стонут, что есть нечего, а машин раза в два - два с половиной прибавилось. Губерман нервничал. Адвокаты - люди пунктуальные, не любят, чтобы к ним на встречу опаздывали, но и сами задерживаться терпеть не могут.
Для Нюмы сегодняшняя поездка была актом героизма. Он ехал на сбор жильцов, чтобы помочь бывшим соседям выйти из создавшейся ситуации с наименьшими потерями. Может быть, даже уговорить пойти на попятную. С этими фирмачами не шутят. Они свои угрозы доводят до логического конца - или площадь освободишь, или раньше времени в Митино. И полтора метра земли над головой. Сам адвокат занимался бракоразводными процессами и с бандюками в своей практике не сталкивался, а вот два коллеги его, специалисты по уголовному праву, те сейчас как раз в Митине лежат.
Две бессонные ночи провел он, прежде чем снова отправиться в Калачковский. С матерью ездил советоваться, то есть не с матерью, а с тем местом, где она покоилась. Постоял, подумал, спросил. То ли это было въяве, то ли слуховая галлюцинация после бессонных ночей, но Нюма услышал ее голос. Мать сказала общеизвестное. Что когда-то надо решать. Что всю жизнь их народ был гоним и побиваем каменьями. И в печах его жгли, и на фонарях вешали. А евреи все претерпели и выжили. Помогать ближним надо, потому что в любые страшные времена находились хорошие люди, которые прятали и хлебом делились. Решай, Нюмочка, сам. Но среди оставшихся в старом доме ни одного из нашего, Богом избранного народа, нет, все еще сомневался Губерман. Но ведь хорошие люди? Они к тебе хорошо относились? Да, согласился Наум Гиршевич и поехал на стоянку брать свою "копейку"...
Но вот, кажется, подались впереди машины и сначала вроде бы лениво, враскачку, рывками стали продвигаться. Только бы вырваться из этого тоннеля, прямо Феллини какой-то, "Восемь с половиной". Задохнуться запросто...
Наконец вырвались на простор. Обдувать ветерком стало, и Наум решил, что это доброе знамение. Второпях Губерман проскочил под знак,
Адвокат успокоился, и к строению No 2 подъезжал уже совершенно другой человек.
Леха отлично знал отца губермановского движка.
– Вот оно приехало, - констатировал автослесарь.
На него зашикали.
– Мы, молодой человек, в своем обществе шовинизма не потерпим. Сейчас же извинитесь, - потребовал Воронцов.
Загубленный вытаращил глаза и уставился на соседей в полном недоумении.
– Леш, извинись, - шепнула ему Софочка.
– Да вы чего, мужики, не понял...
– Понял, понял, прекрасно понял, - фыркнула Вера Дмитриевна.
Леша напряг мозг. Ничего не вышло. Что он та кого сказал? Приехал Губерман. У Губермана движок стучит. Говно движок. Сколько раз говорил: давай переберем, поршневые заменим, то да се... Но это у Лехи в подсознании было, а вышло, что адвокат - говно. Нехороший такой националистический душок.
Выручил Леху Ребров. Он один догадался, в чем дело.
– Подождите, господа-товарищи... Леш, сильно у него движок стучит?
– Не стучит, а молотит. Гов... Извините, дрянь движок, давно на помойку пора.
– Выходит, ты не про Наума Григорьевича имел в виду, что дрянь движок?
– Ну да... А вы че подумали? Что я Нему... Ну вы даете...
Загубленный отвернулся к окну, и уши у него залиловели от обиды. Тут присутствующие опомнились, поняли, что незаслуженно оскорбили соседа. Софочка погладила Леху по непокорным волосам. Встал Краузе и за всех извинился. Воронцов надулся, как майский жук перед полетом, и искренне сказал
несколько слов. Он хотел больше, но вошел Губерман:
– Извините, товарищи, пробка жуткая. Говорят, плохо живем, а машин стало у населения - просто жуть.
– Ага. Пора отнимать на нужды правительства, - отозвался Леха, и все поняли: отошел.
– Особенно вашу, Наум Григорьевич. Я когда говорил, привозите ко мне в гаражи.
– Леша, мы этот вопрос потом обсудим, а сейчас к делу. Я тут два дня думал, в бумажках и постановлениях рылся, с коллегами советовался. Кое-что нарыл. Вы знаете, я специалист узкий. Мне эта проблема знакома ровно столько, сколько и вам, но здесь главное - подход. Главное - знать, к кому обратиться. Прошу к столу, - по-обеденному пригласил собравшихся к большому столу Губерман и выложил из папки стопку бумаг, брошюр и постановлений, а также дорогу щую и большущую книгу "Старая Москва в картинках с толкованием".
Народ сгруппировался, как в ставке Жукова над картами.
Сражение началось...
– Предыстория такова, - как военачальник, начал Губерман, и все сразу навострили уши, хотя давно ее знали. Но раз положено, значит, так надо. Строение не ремонтировалось с сорок седьмого года. Тогда у нас поменяли сантехнику и две ступеньки на лестнице. Так?
– Так, - за всех ответил Вячеслав, забравшийся на стул, чтобы было виднее, хотя подтверждения совсем не требовалось, потому что об этом знали все, за исключением Земфиры.