Осмос
Шрифт:
Войдя в дом, она не села, а почти упала в кресло, а у него сердце дрогнуло и сжалось, когда он увидел так близко ее обесцвеченные волосы и длинную ниспадающую вперед прядь серебристого цвета, свисавшую как раз между глаз… между зеленых глаз, так походивших на умные глаза немецкой овчарки… Еще сильней его сердце затрепетало, когда он увидел ее губы и заигравшую на них улыбку, одновременно и робко-боязливую и нагловатую. Она выставила напоказ свои голые ноги. Она положила ступню себе на коленку, чтобы снять пластырь, и он увидел ее трусики… От этого зрелища он словно ослеп. Он опустился перед ней на колени, чтобы помассировать ей икры и ступни.
— Тебе холодно, моя любовь. Ох, какая же
Он обнял ее, прижал к себе, расцеловал, долго-долго трепал ее щеки, тер виски, вдыхал ее запах, он тяжело вздыхал, почти стонал, и так сопровождая полувздохами-полустонами свой рассказ, принялся подробно описывать свою жизнь без нее. Он нес любовный вздор, подражая героям кинофильмов, расписывал, как он страдал, когда бессонными ночами ворочался в постели, как сидел без гроша, как сходил с ума от желания такого острого, что она и вообразить не может, он говорил, что любит ее так сильно, так страстно… больше всех на свете… и особенно сильно он любит ее теперь, после их разлуки, от которой едва не подох.
— Но ты вернулась, ты пришла ко мне вновь, какое счастье! Мы вновь вместе, и сегодня у нас праздник! Ты здесь! Ты здесь! Я построил этот дом для тебя! Каждый камень здесь принадлежит тебе! Ничего не говори, Нелли, ничего, ты только слушай и будь со мной!
И так как она действительно хранила молчание, он наконец поднял голову и взглянул на нее. Она смотрела на голые каменные стены, на окна, на которых вместо занавесок болтались на вбитых в раму гвоздиках поношенные рубашки, куртки, майки, одним словом, всякий хлам. Она оглядывала кухню, загроможденную, заставленную какими-то инструментами, приборами и механизмами, среди которых виднелся огромный проигрыватель с высокой точностью воспроизведения звука, почти заваленный уже использованными мешками для мусора. В кухне действительно был ужасный кавардак, она была в самом деле набита какими-то предметами, которые нужно было куда-то девать, вот он и свалил их в кухне кучей, создав страшный беспорядок, от чего становилось тоскливо на душе. Если бы он знал, что она приедет, он стащил бы весь этот хлам в сарай.
— Куда мне это выбросить?
Она держала двумя пальчиками снятый с пятки пластырь, и надо признать, очень кокетливо это у нее получалось. Он взял у нее пластырь и щелчком отправил прямиком в камин. Ему хотелось бы побриться, чтобы выглядеть получше ради их встречи, хотелось бы немного отдохнуть, развеяться, забыть о тяжелых впечатлениях, оставшихся после этого нелегкого дня. Его терзали воспоминания о том, что ему довелось испытать за этот день, в особенности его преследовали мысли о той маленькой старушке в розовом вязаном свитере, что буквально вцепилась в него как клещ и все повторяла и повторяла своим надтреснутым старческим голосом: «Если ты возьмешь деньги, тебе конец! Так и знай! Я — твоя смерть!» Он взял половину…
— Зачем тебе три холодильника?
— Это на продажу, их скоро увезут.
— А это? И это? И вон то?
— Так… оборудование…
Он проследил за взглядом Нелли, блуждавшим по кухне, и взор его остановился на низком столике на гнутых ножках в форме львиных лап; он буркнул себе под нос:
— Остатки прежней роскоши, приобретенной на деньги, вырученные от продажи сахара с Антильских островов. Получен в счет погашения части долга.
— Откуда у тебя эта рухлядь?
— Наличных денег у хозяев не было… Что ты хочешь? Всяк выкручивается, как может. Люди отдают то, что имеют. Всем надо как-то жить… В конце концов приходится договариваться, идти на уступки.
Вообще-то Марк вкалывал на этой своей работе как проклятый. И это он-то, бывший когда-то таким лодырем! Чтобы оказать услугу компании, он привозил к себе домой
— Я на нем сплю, — сказал Марк. — Наверху есть хорошая комната, но без тебя мне не особенно хотелось туда подниматься.
— А что у тебя за работа?
Он поднялся с колен, выпрямился, сунул руки в карманы комбинезона, затем вынул из карманов и сцепил за спиной. Какая у него работа? Все это барахло само вроде бы говорило за себя… Да и его комбинезон, заляпанный краской, с пузырями на коленях, кое-где продранный, а также грубые тяжелые башмаки, грязные и потрескавшиеся, тоже свидетельствовали о том, что работенка у него нелегкая. Да, он работал как вол, он приходил в дома, где было темно, как на затянутом тиной дне реки, где в стенах зияли пробитые дыры, и он проводил в эти дома амперы и вольты, он протягивал трубы и провода, заделывал дыры, и вот уже зажигались лампочки и в кранах журчала вода, а он продолжал трудиться: устанавливал на кухне над плитой воздухоочиститель, выкладывал стены огнеупорной плиткой; он сам решал, стоит ли повышать ставки по выданным кредитам или следует их снизить, он помогал молодым супружеским парам яснее понять открывающиеся перед ними перспективы, выпутаться из затруднительных положений, определял размеры нанесенного ущерба (если таковое случалось), предлагал способы решения проблем, он соглашался на любые шаги для улаживания дел, давал рассрочку платежей, шел на уступки и принимал решение о поэтапном погашении долгов, преодолевал чужую и собственную недоверчивость и в то же время прищучивал недобросовестных неплательщиков и заставлял их платить, платить, платить. Короче говоря, поле деятельности у него было огромное. Рынок сбыта процветал и сделки заключались одна за другой.
— Занимаюсь ремонтом домов, отделкой внутреннего убранства, — уклонился он от прямого и честного ответа на поставленный вопрос. — Знаешь, встроенные кухни — это неплохая ниша на рынке. Итак, я что-то покупаю, что-то перепродаю, приходится вкалывать по-черному. Ну, конечно, требуются и некоторые познания в области психологии… и немалые познания…
Ее взгляд остановился на походной газовой плитке, на которой он готовил себе обед и ужин.
— Как странно! Занимаешься встроенными кухнями, облегчаешь жизнь другим, а у самого в доме такой примитив…
— Ну, это же вечная история про сапожника без сапог.
Она скрестила ноги, и он, глядя на эти прелестные ножки, готов был побиться об заклад, что сделала она это нарочно, чтобы возбудить его, довести до точки кипения. Да он и так уже был на пределе, куда уж больше! На протяжении долгих месяцев он желал ее, он бредил ею днем и ночью. Он пытался отделаться от этого наваждения, пытался подавить в себе жажду обладания ее плотью, пытался представить ее себе бесплотной, бестелесной, но все его потуги были тщетны.
— Ну и как идут у тебя дела?
— Не жалуюсь.
— Твой джип — это нечто! Просто супер!
— Да нет, он вообще-то не мой.
Она продолжала «инспектировать» помещение и, конечно же, обратила внимание на кожаное серое пальто, висевшее на плечиках у окна.
— Это что же, ты вот в этом одеянии и ходишь?
— Только на собрания в офис фирмы. У меня есть визитные карточки и личный номер представителя. Хочешь посмотреть?
— Нет, спасибо.