Осколки

Бобров Глеб Леонидович

IV

Хороши эти вишни в цвету, хороши эти быстрые птицы, набирающие высоту, чтобы с небом сияющим слиться. Смута смутой, войною война, а природа свое не упустит: все равно наступает весна, будто нет этой боли и грусти. Будто ветра веселая прыть обещает нам лучшую долю… Невозможно весну отменить. И теплеет душа поневоле.

V

Пятый месяц под огнем дом родительский, а в нем — папа с мамой… Ночь за ночью бьют орудия, и с крыш черепицу сносят — в клочья разорвав

ночную тишь. …Пережив одну войну, на которой так досталось, разве думали — под старость угодить в еще одну? Неожиданна и зла и бессмысленна вторая — на окраине, у края Дубоссар, где жизнь прошла… Прорываются сквозь мглу вести из недальней дали: в коридоре на полу спят в одежде. Исхудали. Ночь за ночью, день за днем не могу ничем помочь я. День за днем и ночь за ночью папа с мамой — под огнем.

VI

Беспорядочно-надсадные, хлещут яростно и зло очереди автоматные по Садовой и Лазо. И, безжалостно изранена, ожидает новых бед дубоссарская окраина — та, родней которой нет…

VII

(Дубоссары, август 1992 г.)

Всю ночь обстреливали дом, распарывая мглу, и в самом прочном и глухом теснились мы углу. И перестрелок кутерьма гнала надежды прочь: во все окрестные дома стреляли в эту ночь. Всю ночь стреляли по нему, по свету давних дней. По детству били моему, по юности моей, по жизни прошлой, что была плоха иль хороша, но вихрем огненным не жгла, все бешено круша… Солидно ухал миномет. Спасал нас под огнем дом, ненадежный наш оплот, с пробитой крышей дом…

VIII

(Бендеры, август 1992 г.)

В этом городе стало немного спокойней. Этот город приходит в себя после бойни. С улиц убраны трупы. Вставляются стекла в витрины. Те дома, от которых остались одни лишь руины, начинают сносить… Этот город, он будет, он есть, но не сможет уже безмятежность былую обресть. Он познал половодье смертей, он запомнил убитых детей, и пожары, и взрывы, и голод, и страх, и людей, уезжающих в товарняках в неизвестность… Не слишком он верит в пришедшую тишь, в то, что больше не бьют прибалтийские снайперши с крыш, принимает с сомненьем он всякую добрую весть. Этот город не сможет безмятежность былую обресть.

IX

Жить можно даже и в неволе, и в окруженье лютых бед, но только не на минном поле. На минном поле жизни нет. И неспроста среди тумана вдруг растворяются друзья: они спешат в иные страны. На минном поле жить нельзя. А мы — живем. Мы вроде живы — не зацепило, не смело — но жизнь в предощущенье взрыва страшнее взрыва самого. А мы живем, ступать рискуем на тропку узкую, как нож, и каждый миг непредсказуем, и сам не веришь, что живешь…

X

Дом стоит на берегу. В доме человек заплакал: — Слаб я Господи: как благо все принять я не могу. Вот — война… Что это было? Вихрь взметнулся — и затих. Двух друзей

моих убило. Сына одного из них… Вспомню — и душа дрожит от тоски невероятной: этот мальчик был прошит очередью автоматной. И приятеля его, на год, кажется, моложе, — тоже очередью… тоже… Страшно, Боже! Страшно, Боже… Непонятно ничего.

XI

Засну — и время вспять идет на свете белом, и мать с отцом опять полгода под обстрелом. И дом я вижу тот, где досками забиты все окна; огород, снарядами изрытый… И снова, как тогда, я к родителям спешу. По слою гильз ступая, к их дому подхожу.

1992, 2009

Лаура Цаголова

Лаура Кимовна Цаголова. Родилась в 1968 году в Краснодаре в семье военного. Училась в Литературном институте им. Горького. Автор поэтического сборника (1997). Публиковалась в журналах, газетах, антологиях поэзии. Член Союза писателей России.

Русичи

Мы были друг для друга тем, Что воспаляется и рвется Из саркофагов тесных тел… Мы были Небом из колодца! Той, вертикальною водой, Распарившей долину сердца… Мы жили прошлою Землей. Не иноходцы — иноверцы! Те, что не ведали морщин, С начала вечности крещенья… Мы звали женщин и мужчин На пасху перевоплощенья… Когда врасплох пыльцу времен Терзали гончие Вселенной, Мы шли на смерть в юдоль икон, Чтобы святых спасти от плена. Оберегая имена Нас обличающих пророков, Мы проживали боль сполна В последних строчках эпилогов. Но, разорвав холсты могил На утро дня сорокового, Прозренья наши вышли в мир Для очевидности былого.

1998 г.

Похороны в станице

..И тянет рыданьем октябрьский дождь Ту быль, что в ответе за стыд отступления… Бичует толпящихся нервная дрожь: От крика до блика — от блика до пения Старух в чернозёмном шифоне тоски. На вдовье моление падкие птицы, Как падшие души таранят виски, Да ветер шлифует холодные лица Святых новобранцев, в бойницах могил Читающих Вечность, как лучшую долю… И юные ангелы, полные сил, Из стана хранителей рвутся на волю Туда, где не смертно… В несметную… жизнь!

2004 г.

Кровавый снег

В этот день нам прислали посылку из дома.

Среди прочего в посылке было и моё любимое лакомство, что продавалось тогда в Союзе в ларьках «Мороженое». Когда начался обстрел, я стояла на балконе и ела московскую клюкву в сахаре.

Мне снилась клюква… ..в пудре сахарной — Вкус детства, выбранный войной… И плац, бойцами перепаханный, На метры тяжбы разрывной… И рядовой из пополнения, Что принял бой лицом в рассвет. Оставлен, миру на съедение, Трофейной жизни амулет! Мне снилась клюква… Но за давностью Снега приспущенных высот, Несли кровавый привкус явности, Как щедрый ягодный приплод… И вихри птиц, учуяв крошево, Чернили снежный благовест… Душа убитого из прошлого Держала смертное за Крест, Пока дозор небесных знахарей Готовил пропуск в Божий Свет… ..И я спасаюсь… ..клюквой в сахаре. Под Новый Год… Все двадцать лет!