Осколки
Шрифт:
В глазах тут же потемнело, во рту появился характерный привкус крови – теперь уже его собственной. Зверь рухнул в песок, мальчишка навалился сверху. С победным кличем занес над головой второй клинок…
Кэлвин не помнил, как ему хватило сил увернуться. Противник явно целил в глаз, но рассек лишь кожу на морде, а затем Агнарр смахнул его лапой, и мальчонка глухим грузом рухнул на песок рядом с ним. Его шея была сломана, глаза – широко распахнуты, на щеке сочились кровью три глубокие борозды от когтей.
Толпа взревела, арена заполнилась восторженными криками, а Кэлвин
Так его еще никогда не ломало: кости буквально выкручивало из суставов, легкие горели, Кэлвин пытался прокашляться, но не мог. Он рванул рукоять клинка и захлебнулся кровью. Кровь же заливала глаза, заполнила рот и нос, он почти задохнулся, но чьи-то бережные руки приподняли его голову, не давая отключится. Целительная сила окутала тело анимага, кто-то бережно стер кровь с его лица, а затем прижал тряпицу к ране.
В поле зрения появилось лицо худенькой степнячки-целительницы, на ее длинной шее мерцал темный камень. Половину неба перекрывал хозяин Кэлвина – алл Маду, он хмурился, сложив пухлые руки на круглом животе.
– Дул морр, – прокаркал он на южном наречии. Кэлвин успел выучить язык и понял, что он сказал. “Не жилец”. Кэлвин даже обрадовался, смерть означала свободу от ошейника.
– Выживет, – обещали ему на общем языке, не особо заботясь, поймет ли алл Маду, который, к слову, презирал общий язык и называл его плебейским. – Я его беру.
Кэлвин провалился в темную бездну беспамятства, а очнулся уже на корабле, который держал курс на север.
На таком же корабле, как и тот, что привез их с Лаверн обратно в Клык. Оттого и сны вернулись, а ярость, приглушенная присутствием Лио, рвалась на волю. Кэлвин то и дело касался пальцами горла, боясь обнаружить там полоску ненавистной кожи. Мрачные стены замка подавляли, рождали тревожность, а страх за Лаверн обострился настолько, что Кэлвин практически перестал спать. Звериное чутье буквально вопило бежать. В крайнем случае обосноваться в военном лагере за пределами замковых стен, куда уже прибыли бравые винтендовские солдаты, но…
Осколки. И желание Лаверн их получить. Она наотрез отказалась покидать замок, ведь где-то там, под широким пластом земли и камня, у древнего источника некроманта ее ждали накопители. А в голове у чародейки уже возник план, как до них добраться.
План этот казался Кэлу безумием, но кто он такой, чтобы спорить с ней? Она шла к этому много лет, от мифического источника зависела жизнь Ча, а Кэлвин поклялся во всем помогать Лаверн.
После случая в трапезной анимаг провалялся в постели три дня. Сначала он наотрез отказался от постельного режима и даже выдержал несколько часов у двери Лаверн, но рези в животе, головокружение и строгий взгляд Лио загнали его обратно в постель. С неохотой он уступил свой пост Сэм и Тривору и даже смог немного поспать, хотя тревога за Лаверн выдергивала его из сна каждые полчаса. Лио дежурила у его постели, обтирала лицо влажной тряпицей. От нее пахло сушеными травами, и от запаха этого в груди у Кэлвина щемило.
Анимаг должен быть рядом со своей гейрдис.
Однажды сам хозяин замка удостоил больного визитом. Кэлвин потерялся во времени, казалось, он валяется в постели уже вечность, хотя по факту могло оказаться, что всего несколько часов. Он открыл глаза и увидел склонившегося к нему некроманта. А рядом Лаверн – бледную, с сжатыми в линию губами.
– Выживет, – констатировал Морелл, повторяя слова, сказанные тогда на арене, и Кэлвин отреагировал на его присутствие сдавленным рычанием. Ему снова привиделась кровь на песке, боль, пульсирующая в груди, выталкивающая остатки жизненных сил. Палящее солнце. Ошейник удавкой на горле…
– Знаю, что выживет! – резко ответила Лаверн. – Но это не отменяет содеянного. И я не могу это так оставить.
– Виновные уже наказаны.
– Виновным ты сделал того мальчика, который разносил вино? А также того, кто наливал это вино в кувшин? Эти казни – показуха для меня? Смешно.
– Тот, кто это придумал, тоже будет наказан, обещаю.
– Та, – поправила Лаверн. – Это ведь дело рук твоей жены. Все еще считаешь, что мы подружимся?
– Не стоит это обсуждать в присутствии посторонних.
– Кэлвин осведомлен о наших прекрасных взаимоотношениях, у нас нет секретов.
– Матильда осознала свой проступок, – процедил Сверр, отходя к окну. – Касательно наших, как ты выразилась, взаимоотношений: ты в курсе, что выбор у меня невелик. Как и у тебя, впрочем. А вот способов избежать проблем – масса. Ты не останешься в замке. И никогда больше не встретишься с Матильдой, как и она с тобой. Портовый город не так защищен, как Клык, но там найдется место, достойное тебя. К тому же твои люди всегда будут рядом, никто не планирует лишать тебя свободы.
– Если ты не в курсе, ошейник в принципе предполагает отсутствие всякой свободы. И зависимость от воли хозяина.
– Повторяю, это всего лишь символ. Единственный шанс спасти тебя. Ты ведь понимаешь, что утянешь Вольный клан за собой, если пойдешь ко дну? Ответственность, Лаверн – это умение принимать трудные решения для минимизации риска. Ты готова рискнуть своими людьми, но ради чего?
– Ради свободы. Каждый из нас умрет, ради свободы.
– Что такое свобода? Разве ты свободна выбирать себе судьбу? Если все так, что ты делаешь в этом доме, который так ненавидишь? Что делала весь предыдущий год на южных границах, пока твой пацан умирал в горной долине? По своей ли воле напитала источник Серого ястреба? Присяга королю – тоже несвобода. Как и чертов титул. Как и клан, за который ты отвечаешь. Все это связывает похлеще ошейника, которого ты так боишься.