Осколки нефрита
Шрифт:
Арчи прошлепал через ручей и остановился на минутку, чтобы спрятать нож обратно в саквояж и высвободить руку.
— И куда это он? — пробормотал Арчи, взбираясь по крутой тропе между покрытыми снегом глыбами гранита. Похоже, индеец держал путь на юг. Наверняка Арчи сказать не мог: после панического бегства по лесу стороны света совсем перепутались.
Когда они вылезли наверх и оказались над ручьем, тропа стала ровнее и шире. Маскансисил двигался бесшумно, и заметить его можно было только на прогалинах, в свете лупы. Луна словно следовала за ним по пятам,
Индеец не оглядывался, а Арчи с непривычки быстро терял остатки сил. По горам лазать — это вам не ящики с устрицами перетаскивать. Да и лодыжка вот-вот сдаст.
На вершине узкого хребта индейца как ветром сдуло. Арчи осмотрелся по сторонам в поисках тропы, невольно ожидая, что из-за деревьев выскочит чакмооль и вырвет из груди сердце.
«Господи Боже, неужели я забрался в такую даль лишь для того, чтобы меня убили в более подходящем для этого месте? — подумал Арчи. — А может, рискнуть и поискать дорогу обратно в Лемон-Хаус?»
Нет, туда слишком далеко идти. Лодыжка распухла настолько, что ботинок жал; руки совсем закоченели; ноги подкашивались. Лучше немножко отдохнуть.
Когда появился Маскансисил, ведя в поводу двух неоседланных лошадей, Арчи стряхнул с себя оцепенение.
— Я… мне нужно согреться, — выдавил он. — Я промерз до костей.
Маскансисил молча снял свое длинное пальто и накинул Арчи на плечи.
«Спасибо», — попытался сказать Арчи, но у него зуб на зуб не попадал.
— Верхом ездить умеешь? — спросил индеец. Арчи помотал головой. Он вырос в Нью-Йорке и так и не научился ездить на лошади. — Что ж, на уроки времени нет. — Маскансисил присел и подставил руки вместо стремени. Арчи наступил на его переплетенные пальцы и сморщился от острой боли в лодыжке.
— Цепляйся обеими руками за гриву и наклонись вперед, — бросил Маскансисил, вспрыгивая на свою лошадь. Развернул ее и пришпорил, направляя в расщелину, из которой появился. Лошадь Арчи двинулась следом, и Арчи сделал как велено: наклонился к шее лошади, изо всех сил цепляясь за гриву.
Токскатль, 6-Обезьяна — 12 марта 1843 г.
Они сломя голову неслись по лесу, галопом слетали вниз по обрывистым склонам и пересекали вброд мелкие речушки. Казалось, прошло много часов, однако луна неподвижно висела над головой, и Арчи понял, что либо он потерял чувство времени, либо время забыло о нем. Каждый удар лошадиного копыта встряхивал позвоночник и отдавался в голове, которая грозила вот-вот расколоться. Избитое тело, на последнем пределе сил, просто отключилось. Ноги онемели, а руки уже давно ничего не чувствовали. Стук копыт и шорохи ветра сливались в тихий шелест, убаюкивая и погружая Арчи в забытье. Он часто ловил себя на том, что начинает сползать с лошади, спохватывался в последний момент и садился прямо. Мысли бесцельно бродили в голове: «Какая замечательная лошадь! Старается не сбросить меня ненароком, хотя я то и дело сползаю. Надо будет яблочко для нее найти в награду».
Они добрались до широкой долины и скакали
Маскансисил умудрялся находить петляющую тропку там, где Арчи видел только пятна тени, и вывел лошадей на полянку, защищенную с трех сторон нависшими скалами. Здесь земля была сплошь покрыта снегом, и лишь слабый ветерок остался от вихря, который бил Арчи в лицо, когда лошади мчались галопом.
Они поскакали вверх, прямо по склону горы, чья округлая вершина виднелась на севере. Под ними во все стороны расходились тени Аллеганских гор, над которыми висела застывшая, призрачная луна. Кое-где внизу горели гроздья огней. Где-то там должен быть Саммитвилль, но Арчи понятия не имел, где именно.
В ушах звенела тишина. Он посмотрел в безоблачное небо. Странно, луна не только не сдвинулась с места с тех пор, как они сели на лошадей, но и небо совсем разъяснилось. Ведь над лужайкой позади Лемон-Хауса висели тучи — куда же они так быстро подевались?
Маскансисил остановил лошадь и слез на землю. Арчи хотел последовать его примеру, но не смог высвободить пальцы, запутавшиеся в гриве. Ему пришлось сосредоточиться изо всех сил, чтобы расслабить руки и выпустить гриву. Когда он наконец высвободился и слез с лошади, то не смог устоять на ногах и тяжело плюхнулся на снег, уронив саквояж. Лошади шумно дышали, перебирая копытами, словно хотели рвануться вскачь.
Маскансисил снял с плеча кожаную сумку и, монотонно напевая под нос, стал что-то доставать из нее и разбрасывать вокруг. Когда сумка опустела, он перевернул ее и потряс, потом поднял ладони к небу и медленно пошел по кругу, продолжая напевать.
Арчи наклонился и подобрал ближайший к нему брошенный Маскансисилом предмет. Оказалось, что это кусочек вяленого мяса — говядины или скорее всего оленины. Тут Арчи вспомнил, что ничего не ел со времени раннего обеда на лодке, сразу после полудня. Еще и суток не прошло, а дневное путешествие по каналу превратилось в туманное воспоминание. И над головой намертво завис яркий полумесяц.
«Время и вправду меня потеряло, — подумал Арчи. — Оно почему-то перестало идти».
Он поднес кусочек мяса к губам.
— Не ешь! — резко бросил Маскансисил. Арчи хотел запротестовать — ведь индеец же разбросал мясо по всей поляне, жалко ему, что ли, одного кусочка? — и тут, подняв взгляд, увидел, что Маскансисил показывает в сторону густых кустов у подножия гранитных скал.
Громадный медведь выбрался из чаши на поляну, покачивая головой из стороны в сторону и внюхиваясь в запахи людей и лошадей. Он встал на задние лапы и заворчал. От зимнего жира остались только складки кожи на брюхе. Медведь наклонил голову и оскалил желтые клыки. Маскансисил стоял перед зверем, беззвучно шепча монотонный напев. Непохоже, чтобы он испугался медведя. Скорее он чего-то ждал и выглядел слегка грустным.