Осколки нефрита
Шрифт:
Нож потихоньку вырывался из окровавленных рук Арчи и погружался все глубже.
«Я продал душу дьяволу, — безразлично подумал Арчи. — И он пришел получить свое».
Как только Арчи вонзил в себя нож, все изменилось. Огонь взметнулся вверх и потемнел, заполнив тенями каждое углубление в пещере. Чакмооль перевел взгляд с Джейн на статую.
Пламя лизало изваяние: нарисованные вокруг глаз круги сгорели, исчезли головной убор из перьев и ожерелье из черепов в руке. Вместо них из огня стала выступать другая статуя — человеческая фигура без всяких
— Ометеотль, Тецкатланекци, ин тейокойани, — проскрипела статуя. Она начала расти, и по ней пошли трещины, которые словно раствором заполняли языки пламени.
Джейн обожгло волной жара, и она невольно со свистом втянула в себя воздух. Перья ее накидки превратились в тысячи язычков пламени. Она закричала, скатилась с алтаря и неловко упала на землю, пытаясь сбить пламя. Великолепная накидка дергалась во все стороны, стараясь оказаться подальше от горящей статуи. Одно за другим перья взрывались, оставляя крошечные облачка дыма.
Огонь перепрыгнул с перьев на чешуйчатые болячки на руках Джейн и сжег брови на ее лице.
«Нет! Ведь меня же исцелили, — подумала она. — Чакмооль исцелил меня, и мой путь…»
Однако болячки не исчезали — только почернели от огня. Пламя лизало их и пробралось под накидку, обжигая жесткую корку болячек на спине. Потом загорелось лицо, и сквозь языки пламени Джейн смотрела, как статуя схватила чакмооля и вырвала его сморщенное сердце.
— Чувствуешь, как нож приближается к сердцу? А ты приближаешься ко мне. — Очертания Ометеотля расплывались. Арчи видел только ненасытное любопытство Древнего бога — то же самое любопытство, с которым смотрел на него Уильям Уилсон, когда спросил: «Где была твоя душа?»
Нож проник в сердце.
У Арчи потемнело в глазах, в лицо ударила волна жара, принеся с собой острую вонь горящей плоти и паленых волос.
— Джейн! — взвыл Арчи, и его тело, лежащее на алтаре, изогнулось дугой. Обсидиановое лезвие вошло в грудь по самую рукоятку. — Хелен… Я сделал все, что мог.
— Хочешь в последний раз посмотреть на дочь? — спросил Ометеотль. Конечно же, Арчи хотел. Джейн каталась по полу, охваченная темным пламенем. Позади нее стояла громадная статуя, за которой стена пещеры растянулась и прогнулась, словно раскаленная пуповина из камня. Огонь лизал чакмооля, и у Арчи заболели уши от шипения капель дождя, падающих в огонь. Глаза застлала пелена, словно пещера наполнилась паром, и сквозь непроглядный туман Арчи на мгновение увидел Джейн — здоровую и невредимую, как ветром обдуваемую темным пламенем.
— Видишь, она жива, — сказал Ометеотль. — Немногим улыбается счастье увидеть такое приятное зрелище перед смертью.
Чакмооль вопил в железной хватке статуи, которая схватила его одной горящей рукой за горло и приподняла над землей. Вспышка обжигающего света вырвалась изо рта статуи, когда она проглотила сердце чакмооля. Пламя полыхнуло до потолка, и Арчи увидел
Каменные нити, привязывавшие статую к стене, лопнули, и появилась дыра, отверстие тоннеля, который вел прямо в ад. Или в Миктлан — Арчи разглядел пустыни, нагромождение горных пиков и маленькую красную собачку, терпеливо ожидающую его.
Арчи, спотыкаясь, пошел к Джейн, и с каждым шагом лезвие все глубже вонзалось в грудь.
— Джейн! — хотел закричать Арчи, но лишь задохнулся стоном. Тени росли, пряча от него Джейн, оставляя его наедине с уэуэтеотлем.
— Теперь ты придешь ко мне. Омейокан станет твоим домом.
Вокруг Арчи сгустилась темнота, и он услышал голос Уилсона: «Ну-ну, тише». Кошачьи вопли чакмооля затихли, превратившись в шипение капель дождя, падающих в огонь.
— Я горю, сгораю заживо, я не хочу такой смерти!
Джейн смотрела, как трепыхается чакмооль, как его конечности, словно лапки паука, свернулись вокруг дыры в ребрах. Она тоже умирает, чего же еще ожидать, ведь из ноздрей вырывается пламя, будто облачко пара в морозную ночь.
Однако боли не было, и Джейн показалось, что закрытым правым глазом она видит, как ее отмывают от грязи, от чего-то прилипшего к телу и невидимого обычным взглядом.
Рука статуи отвалилась, брызнули искры раскаленного камня, и пол вздрогнул под ногами. Изваяние начало рассыпаться на куски, огненные трещины становились все шире и ярче. Позади фигуры виднелась дыра в стене, и оттуда глазела толпа мертвецов.
— Джейн, — выговорил папа слабым голосом, но Джейн ясно услышала его, несмотря на оглушительный грохот разваливающейся статуи. Папа, спотыкаясь, шел к ней, отчаянно вцепившись руками в рукоятку торчащего из груди ножа.
«Прости меня, папа. Прости зато, что я про тебя думала, — хотела сказать Джейн. — Я знала, что ты придешь за мной, я точно это знала».
Но на разговоры не оставалось времени.
— Папа, не прикасайся ко мне, ты сгоришь! — воскликнула Джейн и тем не менее побежала ему навстречу. Огонь перекинулся с нее на нож, обхватил горло папы, и Джейн отшатнулась.
— Не удержу… скоро, — выдохнул папа, но голос почему-то послышался за ее спиной. Джейн обернулась и увидела, как папа лежит на алтаре — из раны на груди течет кровь. Статуя склонилась над ним, от нее отваливаются куски и падают на папу, а в руке изваяния сломанной куклой висит тело чакмооля.
В пламени, вырывающемся из входа в ад, Джейн увидела лицо матери.
Джейн посмотрела назад — папа все еще стоял, пытаясь подойти поближе и умирая на ходу. В жутком свете из ада кровь казалась черной. Она пропитала одежду на груди папы и собралась в лужу у его ног.
На Джейн вдруг снизошло странное спокойствие.
— Нет, папа, — сказала она. — Ты удержишь. Иди сюда, я помогу тебе.
Он, похоже, не услышал: руки безжизненно упали, тело вздрогнуло, когда нож вошел до конца, и за спиной Джейн послышался отчаянный крик.
«Не смотри туда, — приказала она себе. — Он не там, а прямо передо мной».
Однако фигура папы бледнела и таяла; его забирали в то место, где он лежал на алтаре и голодный бог смотрел на его обнаженное сердце.