Осиново
Шрифт:
– Дитятко своё живым узреть хошь? – проскрипела голосом дребезжащим, чахлым, будто нечисть из-под земли с ней разговаривала.
– Хочу, – еле пролепетала Марфа, от ужаса в пол врастая. Всё это казалось ей странным, будто со стороны она на себя смотрит, и тело ей не подчиняется.
– Поди сюда, ключ я тебе всуну, сундук отворишь, что в сенях томится, и книжки мои возьмёшь. Сама вразумишь, что делать надобно.
Марфа, повинуясь голосу старухи, подошла, будто за нитку её тянули.
Скрип в уши ей влился, старуха рукой зашарила в тряпье у себя на груди и ключ вытащила. Изба будто вся этому жесту повиновалась:
Ключ ей на руку упал, и тут же стихло всё. Стуки, треск прекратились в миг один, всё замерло. Мертвечиной повеяло. Гнилью болотной. Марфа как на скамью глянула, так и выскочила из избы. На лавке полуизгнивший труп старухи лежал. Будто месяцы про него знать не знал никто. Рот открыт, руки так крестом и раскинуты, а вокруг плесень, изморозь и человеческие испражнения. Видать, перед смертью баба совсем немощной стала, под себя ходила.
Не помнила Марфа, как бежала, как в часовню зашла, как колотить её начало, как к образам святым подходила да свечки ставила.
За упокой. Силы нечистой.
Как слова шептала странные, незнакомые доселе, как в груди у неё закололо, а внутри что-то ожило, зашевелилось. Как румянец на её щеках появился, а волосы красотой былою налились. И как выгнало её из часовни деревенской что-то и на перекрёсток дорог погнало, в лес, к болотам осиновским…
Проснулась утром ранним, рядом муж весь бледный, испуганный. К себе прижимает, в волосы её рыдает. Думали, уж померла. Три дня спала, добудиться не могли.
Марфа мужа успокаивает и дурной сон вспоминает, что привиделось ей, будто ведьма на болотах помирала, да ключик ей старый заржавелый передала, чтобы ребёночка спасти. Привидится же такое.
На самочувствие грех жаловаться было. На огород да в поля Марфа в этот же вечер и вышла, даже до автолавки сама пошла, вдруг не страшны ей стали бабы осиновские. Мало ли посмотрел на неё кто. Будет она ещё думать тут.
Силу в себе небывалую девка почувствовала, смелость, волю. Заправлять стала хозяйством, мужу обеды варить да на поля провожать, он всё нарадоваться на Марфу не мог, налюбоваться.
Да вот только через недельку после сна того дурного умирать стали бабы, что вокруг Фёдора крутились. Хворь ли какая али неспроста – откель теперь узнаешь? А часовня та, в которой Марфу по приезду в Осиново венчали, сгорела дотла. За день до этого священник по собственной воле в ней схоронился, говорят, совсем с ума сошёл, всё про какие-то свечи неупокоенные рассказывал да про девок мёртвых, что с болот к нему шастают.
В положенный срок Марфа здоровым мальчиком разродилась, румяным, белолицым. Счастье в избу принесла. Только вот крестить не стала, всё к иконе, что в углу в кухоньке висела, подходила после родов-то да свечи за неё ставила, блюдце с синей каёмочкой меняла. В автолавке ей теперь дорогу все уступали, никто в споры старался не вступать. Поговаривали, сундук у Марфы большой появился в сенях, с замком, а ключик от него она на шее носила и никому не показывала.
Попутчик
Июль в глуши Ленинградской области безмолвен и безмятежен, как сон младенца. И так же порою неожиданно и бессердечно страшен. В один из таких звенящих зноем дней в купе скорого поезда до Петербурга ехали двое. Алёшка Ряскин – заводской механик – возвращался от матушки в город. А напротив него, оперевшись подбородком на огромную, будто лопата, ладонь, сидел грузный мужик лет сорока на вид. Лицо его было усыпано брызгами веснушек, а волосы оказались столь белы, что механик никак не мог сообразить, сед его попутчик не по годам рано или же просто белокур до невозможности.
Сосед отрешённо смотрел в окно и не проронил ни слова с момента отправления поезда, лишь поздоровался с Алёшкой да так и отвернулся к окну. Ряскину такая неловкость не нравилась. Ехать предстояло часов шесть, а то и больше. И в мрачном молчании он пребывать категорически не желал.
– Откуда будешь, земеля? – спросил он.
– Осиново, – голос попутчика был густым и низким, словно туман поутру.
– А я – из Ивановки! – Алёшка торопливо затарабанил пальцами по столу. – Неблизкий путь. Может, в картишки? – предложил он, хлопая себя по карманам в поисках затёртой промасленными пальцами колоды.
– Не играю, извиняй, – качнул головой сосед.
– Ну, может, тогда наливочки клюквенной? – не оставлял попыток наладить контакт механик.
– Я не…
– С икоркой, а?
Мужик задумался на секунду, и его печальный, задумчивый взгляд вдруг просветлел.
– Ну давай, коль не шутишь, – махнул он рукой. – Только мне тебя нечем угостить. Прости уж.
– Это ничего, – весело отозвался Алёшка, резво стукая бутылью по столу. Тут же зашуршал пакетами, и купе наполнилось солёным запахом рыбы и пряного лечо. Алкоголь сделал его попутчика более приветливым. Представился он Михаилом и сказал, что переезжает в Петербург к брату. Посетовал на то, что привык за столько лет к земле. Жизнь в городских коробках квартир представлялась чем-то неестественным и ненастоящим. Когда же Алёшка спросил причину переезда, мужчина лишь коротко бросил, что так будет лучше для его детей.
– Образование сейчас получать надобно, куда без него-то? – Михаил крякнул и одним глотком осушил свою рюмку.
Он лгал. Жизнь научила мужчину, что заниматься надо тем, к чему душа лежит. Работал он в родной деревне кузнецом, но мог не только железо ковать: не было такого дела, которое Михаилу оказалось бы не по плечу. Дом он свой сам строил, мебель мастерил, огород пахал, а по необходимости и обед сготовить мог не хуже бабы любой. Сыновья оба в него пошли: во всём отцу подмогой да опорой были, и никогда не планировал он их от земли отрывать да в плен города везти. Если б только сами не захотели. Но два года назад произошло нечто, перевернувшее жизнь кузнеца с ног на голову. Не хотел он этого болтливому Ряскину рассказывать – тот был что муха прилипчивая и шумная, да алкоголь язык развязал. Стоило Алёшке в сердцах сказать, что все беды в мире из-за баб, как на кузнеца такие тоскливые воспоминания нахлынули, хоть криком кричи.