Осенний сон
Шрифт:
– А он чего?
Тая плечами пожала:
– А он посмотрел так и говорит: "Иди, девочка".
Женька взглянула сощурившись:
– Приготовишь, сама не неси, мне отдай.
– Это еще почему?
– Мужику ведь мало заварить, надо еще уговорить лечиться. Я поварихе отдам, она кого хочешь заставит, сама знаешь.
Да, Тая, - тут же вспомнила Женька.
– А Галка опять сигнал слышала. Опять во время бомбежки. Значит, не ушел диверсант никуда. Тут он где-то. Из здешних кто-то.
– Или в оврагах прячется, - не согласилась
– Овраги не пустые, день - второй там спрячешься, а потом местные вычислят. Опасно. Да и смысл там сидеть? Объектов важных нет, и даже уходить некуда. Спереди река, сзади минные поля, а из оврага выйдешь - до самого леса голая низина. Любого издалека видать.
– Нет, - упрямо качнула головой Тая, - из наших никто не может. Мы все - за Родину.
– Из наших - точно не может, - согласилась Женька.
– Мы в это время все вместе в одном окопе сидели. Вспоминайте, кого не было?
– Первый раз все были, - нахмурилась Галка.
– И второй раз - точно все, на построении тревога застала.
– Так, - сощурилась Женька.
– А кто отдельно был?
– Повариха у кухни, она сюда не ходит. Политрук у себя - у него блиндаж надежный, немцы еще строили. Всё, - перечислила Галка.
– Политрук только месяц, как из госпиталя вернулся. Вроде, ничего мужик. Повариху я знаю. Она на второго уже похоронку получила, под Харьковом погиб. А она не верит, всё ждёт, - задумчиво добавила Женька,
– Может, и правда, жив. Так такое было, могли и ошибиться. Может, он в госпитале где-то лежит, живой, только написать не знает куда, - сочувствующе глянула Галка.
– Значит - точно некому, - подытожила Тая, - патруль надо вызывать, пусть овраги прочешут.
– Куда вызывать?
– поморщилась Женька.
– Не слышал кроме Галки никто. Надо третий сигнал ждать. А ведь никого и не искали толком. Наши наверняка отпиской отделались. Если вновь загудит, как бы беды не было.
Женька стояла перед девчонками, очень серьезная:
– Надо на горячем ловить. Направление сигнала знаем, когда - тоже знаем: во время налёта. Выйдем немного раньше, как раз успеем.
– Кто нас пустит?
– возразила Тая.
– Старшина бельё стирать пустит. А если на ручье тревога застанет, назад никто не побежит, там отдельный окоп есть. До конца тревоги не кинутся. Должны успеть. Как Зойка тревогу почует - так и пойдём.
Набрали полный тазик, вышли - серьёзные. Ручеёк так и звенел, скакал, быстрое течение билось о камешки, норовившие выскользнуть из-под ног. Где-то вдали послышалось гудение.
– Пора, - махнула рукой Женька.
– Нельзя, девочки, нельзя идти, самолёты летят, нельзя, тревога же, - Зойка спрыгнула в окоп и упрямо замотала головой.
– Зой, ты чего? Ты же на зенитной батарее связисткой была.
Зойка заговорила, быстро-быстро:
– Была. Девчонок положило, а сержант кричит мне: "К орудию". Она наводит, а я стреляю. А они пикируют - и сразу все на нас. Я стреляю, стреляю - а они все прямо
– Правильно, - серьёзно сказала Женька.
– Нельзя всем идти. Вдруг искать станут? Кто-то прикрывать должен. Мы с Таей пойдём, а вы тут сторожить будете.
– Что вы там вдвоём сделаете?
– забеспокоилась Галка.
Но Женька отчего-то особо не встревожилась, только кивнула успокаивая:
– Да мы и вчетвером ничего не сделаем. Мы же не ловить - проследить втихую, и назад.
Шли по прямой, мимо сухой берёзы, по старым, давно заросшим тропкам, как раз по дну постепенно суживающейся глубокой балки. Хоть и смотрели под ноги - ни одной растяжки не заметили. То ли не ставили здесь, то ли разминировал кто. Уверенно державшаяся Женька вскоре остановилась, вскинула руку. Дальше двинулись крадучись, прижимаясь почти к отвесным стенам оврага. В самом конце резко сузившейся балки виднелся широкий вход в бывший погреб, встроенный прямо в обрывистый склон.
И в погребе, с самого края, на пятачке, куда щедро падал дневной свет, стояло нечто. Переднее крыло опиралось на большой железный ящик из-под снарядов. Изгибались черные крылья руля, устремлённые вверх, словно готовые к взлёту. На месте сиденья лежал прикрепленный неведомо чем корпус от противопехотной мины. И всё это чудо, явно бывшее некогда мотоциклом, было опутано разномастными проводами и утыкано железками. А на изогнутом руле был установлен сверкающий бронзой раструб, более всего напоминающий трубу от граммофона, разве что несколько меньших размеров. И от этого раструба куча разноцветных проводков также тянулась в недра железного чудовища. Светловолосый паренёк, низко наклонившись и закусив от усердия губу, как раз прикручивал что-то огромной черной отверткой. Похоже, он с толком собирался использовать недолгий час отдыха - время налёта.
За спиной послышался шорох, близкое сопение. Девушки обернулись. Сестра. Девчонка, явно бежавшая бегом, теперь стояла, тяжело дыша и чуть пошатываясь. Сейчас, на свету, падавшем прямо на неё, хорошо было видно исхудавшее, почти прозрачное бледное личико, глубокие темные тени под глазами. И ведь сейчас осень - не зима. Самое сытое время года.
– Миша нечаянно. Там проводки замкнуло. Он исправил уже. Он механиком будет. У нас отец, знаете, каким механиком был? Полста километров на ремне вместо подшипника проехал. А Миша мины все в окрестностях снял, дорогу сам очистил.
Тая взглянула растерянно, не понимая, что и зачем теперь делать.
– Идиоты!
– заорала Женька.
– Снять сигнал с мотоцикла и в реку, к чертовой матери. Сейчас, при мне! И мотоцикл в самый глубокий погреб и не доставать подольше! Я ясно объяснила? Или еще втолковать?
Тихо-тихо шли назад. Хотя спешить надо было. Вот-вот отбой тревоги дадут - а они в самоволке.
– Наступление скоро будет, - тихо сказала Тая.
– Политрук сказал. Говорил: "Недолго, вам, девочки, осталось".