Ощущение времени

Садовский Михаил Рафаилович

— Вась, твою мать, — продолжился сзади разговор, — я ему говорю: — Хрен с тобой, Гостюхин, ну, махнул я пару раз налево! На тебе четвертной с моих трудов и заткнись, — человек затянулся и замолчал.

— Ну? — процедил второй.

— А он, сука, денег не взял и к Баранову попёрся… это директор у нас новый! Понимаешь?

— Понимать-то понимаю! А вот какая тварь настучала, ты мне скажи, а? Вась, ну скажи, скажи? Не можешь! То-то и оно, а он, может, с тобой водку хлестал вчера на те же деньги, сука.

— Да, Мишка… хреновая штука получается… надо опять искать место… тут уж не житьё… теперь на свои сто десять без приварка-то!.. — он сплюнул и замолчал.

— Какой же ты

водила без левака? — всерьёз раздосадовался Мишка. — Это крест… вот я… — начал он тоном выше, собираясь видно в долгую дорогу новой истории, но Додик уже его не слышал… он снова свернул на свой круг и начал опять медленно брести по нему: «Кто»?..

Дверь ему открыл сам Николай без всяких: «Кто там?». Он постоял в открывшемся створе несколько секунд неподвижно, потом поманил Додика внутрь всей ладонью, как бы подгребая к себе, а когда тот переступил порог, Николай сграбастал его и крепко прижал к себе, ничего не произнося, и только тёрся щекой о его щёку.

— Додик! — будто пропел он наконец, чуть отстраняясь.

— Извини, Николай, я с пустыми руками! Так получилось… вот бутылку только прихватил по дороге… — обычно все отъезжающие из столицы волокли в любую точку, куда бы ни направлялись, авоськи или чемоданы, благоухающие пряными добавками колбас, копчёной рыбой, апельсинами или ронявшие кровавые капли недостаточно хорошо упакованного мяса.

— Вот это сюрприз! — Николай никак не отреагировал на извинения. — Ну проходи, проходи, гость дорогой, столичный! — театрально проговорил он и посторонился. — Вот уж уважил! Уважил! — было видно, что он радуется искренне и сам получает от этого удовольствие… друг приехал! И так кстати подоспел!

— Неужели чей-то день рождения? — растерялся Додик. — Ленкин?

— Да не-ет! Какой там! У неё же в декабре! Забыл… ты всё забыл, старый пёс… а ты-то всё неженатый, — с укоризной протянул он. — Ох, у нас тут такие девочки появились! — Николай буквально засветился.

— Молодец, Коля! Не стареешь, — откликнулся Додик.

— Ну, рассказывай! Я буду резать и жарить, а ты рассказывай.

— Коль, извини, в самом деле, не было возможности отовариться… как вы тут крутитесь?

— Не горюй! Не хуже столичного! Размах не тот, конечно, но… связи — везде связи, обком — везде обком, а там всегда подкрепиться можно, ну, выбор поменьше, но нам хватает, да брось ты об этом, рассказывай.

Но у Додика никак не получалось начать… конечно, он приехал сюда именно затем… Бессознательно, но определённо… пошёл прямо на вокзал после встречи с этим серым «мышом», как он его окрестил сразу «своего» Василия Ивановича, схватил билет на ближайший проходящий — четыре часа не дорога! И вот он здесь… но… не сразу, не сразу… Николай посмотрел на него и стал говорить без умолку… он всё понимал — знал, что просто так не приедет без предупреждения, без чемоданчика даже, только со своей привычной потасканной сумкой из неснашивающейся кожи, потёртой и протёртой по углам, с ремешком, из которого торчат в разные стороны нитки прошивки, и в которой всегда окажется несколько строф, и прочтёт их Додик ему с глазу на глаз за полночь, и не будет он спать потом долго, потому что всегда от его строк щемит сердце и комок подступает к горлу.

— Ленка с пацаном у тёщи… заготовки, сам понимаешь! А я сколотил бригадку небольшую… а ты тут как тут… тебе ж на службу не надо — вот и поживёшь у меня, помотаемся вместе по местам твоим любимым… повыступаем, почитаешь… — Николай балаболил без умолку. Додик знал, что это нарочно, он чувствовал, как хорошо, легко ему становится, как распускается у него внутри нервный клубок, сжатый, как плетёный хоккейный мяч. Так бывало

только в детстве, когда мама подсаживалась вечером на край постели и молча гладила по спине… всё распускалось в нём, и напряжение стекало куда-то вниз, далеко, безвозвратно… тогда все огорчения, страхи, печали отодвигались неслышно и волшебно, а потом и вовсе исчезали… Он закрывал глаза и оказывался в жёлтом бумазейном пространстве с мягким, чуть подрагивающим светом. Это тихое моргание почему-то делало всё живым и достоверным, хотя ясно было, что он в волшебной стране, где можно пожелать чего только хочешь, и всё тотчас же исполнится — пройдёт обида, утихнет боль, слепится разбитая чашка, и друг поверит, что не ты его предал.

Храм стоял без головы, он потерял её давно, в пору бурных разоблачений веры новой властью. Четыре пенька восьмериков по углам на месте срубленных куполов окружали пустое пространство посредине. Стены почернели, и казалось, старый комод брошен на землю вверх ногами, да и забыт каким-то Големом в этой чаще на берегу реки. Дрожали и шли мелкой змейкой вертикальные линии его отражения в тёмной прибрежной воде. У ближнего берега, на котором стояли двое, вода светлела и тут, где Устье, вливалась в могучую русскую реку. Додику казалось, это самое красивое и самое тихое место на свете. Даже ветер не шумел в деревьях, а только расчёсывал их ветви, а потом опускался на крутые берега речушки и гладил высоченную крапиву, забившую малинник. От смешанного пряного запаха напечённого солнцем перезрелого бурьяна и водной прохлады голова кружилась, расстояние до дальнего берега необыкновенно сокращалось. Казалось, наклонись чуть вперёд с обрыва — и, как мост, перекинешься через стремнину и упрёшься головой в шершавый кирпич стены обезображенного храма.

Но даже в этом следе варварства поругания и запустения таилась тишина покоя.

Они долго молчали. Всё было сказано, рассказано, переговорено, и это слияние их молчания с окружающим так ясно внушало ответ на вечный русский вопрос «Что делать?» — Ничего. Как оно ведётся здесь спокон веку… Всё в Божьей власти — и терпи… молча… вот течёт вода невесть сколько веков и ещё течь будет, и унесёт твой след на себе, как этой порушенной церкви, правды, веры, и когда-нибудь всё само собой переменится, а сколько ни старайся — пустое… и суете этой нет предела… а пришёл сюда — так учись у вечности вечному, мудрому и святому.

Молча сидели они на тёплой земле, свесив ноги с песчаного обрыва на склоне берега, и смотрели, смотрели на воду… природа учила и лечила их, как делала это всегда со всеми, не разделяя на правых и виноватых… это молчание было им обоим понятнее всякого разговора… понятнее и нужнее.

Странная мысль вдруг поразила Додика: никто на целом свете не знает, где он, и если не вернётся через неделю, через две, вряд ли кто хватится и станет искать. Он посмотрел на Николая и почувствовал, что тот сейчас, именно сейчас, подумал о том же! Может, какая-то волна пронзила их одновременно!? Может, находясь рядом, они разговаривали без слов, как это бывает только с очень близкими, настроенными на одну частоту людьми.

Всё было выпито и съедено, что захватили с собой. День предупреждал первой прохладой, что скоро будет вечер, и попутка попалась с неболтливым водителем, который молча запросил цену, молча положил деньги в карман и доставил их до подъезда в сумерках, не нарушив дневного покоя.

Ночью ему никак не спалось. Он перелистывал страницы своей жизни, пытаясь выделить самое-самое… и получалось, что всё это ушло вместе с мамой… даже раньше, вместе с детством, с Милкой, а из того, что было потом… только Вера…