Ощущение времени

Садовский Михаил Рафаилович

— К вам можно? — Додик мельком взглянул и кивнул головой. Он допил последний глоток, и в тот момент, когда уже поднимался, подсевший снова заговорил: — Не хотите сгонять? — Он кивнул на дверь, из-за которой раздавался стук шаров.

— Нет, спасибо. Не играю. — Додик направился к выходу. Через полминуты на середине пролёта лестницы его догнал незнакомец уже в пиджаке и галстуке — когда он успел облачиться?!

— Вы извините, я не представился. Василий Иванович… Вы ведь Самарский, правильно? Давид Самарский? — Додик смотрел на него и старался припомнить, где они могли познакомиться… — Да вы не старайтесь, мы не знакомы… то есть я слышал вас на выступлениях, а вы меня, конечно, не знаете… я в зале…

— А что, собственно…

— Да

не волнуйтесь, мне просто поговорить с вами надо.

— Здесь? О чём?

— Да в том-то и дело, — Василий Иванович замялся, — а давайте завтра ну, часиков в двенадцать… в «Ласточке», знаете?

— А что, собственно…

— Да вы не волнуйтесь, всё в порядке, — Василий Иванович улыбался просто ослепительно, — по творческим делам, конечно! О чём ещё с писателем можно говорить!

— И…

— Я вам завтра всё объясню…

Полночи Додик ворочался, пытаясь восстановить разговор и удивляясь, почему не послал этого графомана… но ничего не получалось. Во-первых, почему графоман? Он ни одной строчки его не прочёл. Во-вторых, человек хочет посоветоваться о творчестве… о чьём? Своём? Нет. Он же сказал, «о чём ещё с писателем…» Откуда он меня знает? Какие выступления? Так, расширяя круг, он вдруг пришёл к совершенно бредовой мысли: «Да он же из серого дома!» Только непонятно было — зачем ему понадобился Самарский? «Может, уехать?» — Додик даже усмехнулся: «Зачем? Куда? От кого?» На душе было тошно. «А если я, как всегда, всё напридумывал?» Но что-то подсказывало ему, что он не ошибся.

Разговор с Василием Ивановичем никак не начинался. Фразы, которыми они обменивались, были пустыми пристрелочными, необязательными, пока Додик демонстративно не посмотрел на часы… Василий Иванович решительно сменил тон.

— Вы, знаете, Давид Евгеньевич, я тоже немножко пишу… вот в клубе бываю… интересуюсь литературой… да и по роду службы… ну, вы же человек взрослый… знаете, литература всегда на первом месте в обществе, а в России-то! Ого! «Поэт в России — властитель дум!» Так уж испокон века в нашем обществе… у нас партийная литература.

— Я понял. Вы уполномочены…

— Ну, зачем так официально. Я знаю, как трудно сейчас издаваться…

— Хотите помочь! — съехидничал Додик.

— Хочу, — серьёзно подтвердил собеседник. — Мы же с вами одного примерно возраста. Одно поколение. Хочу вам помочь, а вы мне… так мир устроен, извините…

— И чем же могу быть полезен?

— Ерунда… несколько вопросов… так изредка за бильярдом… в кафе… знаете… Додик почувствовал, что голова наливается кровью и становится тяжёлой.

— Любопытно! Кем же интересуетесь?

— Значит согласны?

— Я этого не говорил, — жестко возразил Додик.

— Так мы не договоримся, Давид Евгеньевич… Вам дорога ваша работа, мне — моя. А таланту защита нужна, поводырь! — Додик увидел, как вдруг вспыхнули его глаза, в них мелькнул азарт охотника. — Это ерунда всё, что талант сам пробьётся! Поверьте… А вот когда перед ним открывают двери! — он смачно растянул это слово и вдруг резко оборвал себя. — А так мы в одни ворота играем.

— Я вообще не играю! — тихо произнёс Додик. — У меня на это ни охоты, ни времени.

— Зря. В нашей команде игроки сильные. Лучше с ними, чем против… и дел-то всего… у вас товарищ есть, Дрейден… — произнёс он без паузы и в том же тоне. Додик уставился в сузившиеся зрачки собеседника. — Вы с ним давно виделись?

— Недавно.

— О чём беседовали? Что обсуждали? Нам всё интересно. — Додик молчал и тупо смотрел в стол. — Сейчас не тридцать седьмой год. Времена другие. Я ж не прошу вас наговаривать на него, но знать, кто чем дышит… может, предостеречь его от неверного шага… сами понимаете.

— Нет. — Додик поднял глаза.

— А вы не спешите отказываться! — уверенно возразил Василий Иванович. — Вот повесть закончили. Печатать надо… в Союз вступать… вы не спешите… подумайте.

— Откуда

вам известно про повесть, про Союз?

— Ну, Давид Евгеньевич, вы же умный человек… такие вопросы… я же говорю — не спешите. Подумайте. Я вас тут же буду ждать ровно через неделю. Только о нашем разговоре — никому! Понятно? — У него заходили желваки, но он вовремя спохватился и растянул лицо в улыбке. — До встречи.

Додик лежал на второй полке и тупо смотрел в потолок вагона. Он даже домой не зашёл. Рукопись в сумке, вся имеющаяся наличность тоже… «Кто?» Про Лёньку — это понятно… да он и сам мог проговориться, хотя… ну, когда копались у него дома, — всё же было, как он предсказал, — в записной книжке телефон нашли… но повесть? Про повесть кто знал? Лысый… Иванов… Серый… и Лёнька… всё. Дрейден отпадает… почему? Он вдруг вспыхнул — почему? Почему? Потому что если это возможно — надо повеситься… и всё — нельзя жить, никому не веря… Нельзя? Это ещё вопрос, пожалуй… пожалуй, без ответа… выясняется, писатели недаром владеют пером… они больше всех своих же угробили — писали доносы во всю силу талантов… бумаги и чернил не жалели… нет. Лёнька отпадает. Серый? По-моему, я сошёл с ума! Серый! Да… говорят же, что рак страшен метастазами… Серый… если б не Серый, меня бы давно на свете не было… Серый… он вдруг перелетел в послевоенный голодный год, в пионерский лагерь, где Серый, услышав «Жидовская морда!», брошенное в лицо Додику, неожиданно вырос между ним и толстозадым и краснорожим сыном поварихи, извергшим это, и без предупреждения ловким ударом по шее свалил его с ног. Так они познакомились в пионерском лагере возле палатки 3 отряда… а когда удрали со сбора в лес и набрели на блиндаж, и бруствер над входом обвалился у Додика под ногами… Серый успел дёрнуть его за руку и кинуть на землю. В лесу много таких ловушек осталось… стоило только толкнуть легонько дверь, и… От взрыва тогда повалилось два огромных дерева, а они бежали через чащу что было сил, чтобы их не застали там… всё ведь рядом с лагерем случилось, и на грохот немало людей прибежало.

Додик повернулся на бок и взглянул в окно… лес, лес, подступающий к полотну и, кажется, как щётками, еловыми и сосновыми лапами чистящий стёкла вагона — никакой приметы… где он, сколько ещё ехать…

Серый — нет. Это уже болезнь…

Лысый. Додик представил его крепкую высокую фигуру… лицо с чуть опущенными щеками и прозрачные голубые глаза. — Ммммм, — он даже замычал вслух и покрутил головой… нет. Зачем ему? И он, хоть писать не умеет и, конечно, искалечил себя… вернее, его Варвара искалечила этой погоней за пером Жар-птицы… Нет. Не похож он на стукача… Додик даже усмехнулся: «похож на стукача!» Надо ж придумать такое… Да полстраны стучит!.. Нет. Лысый, нет. Никак у него не получалось подумать хоть про кого-нибудь такое! Зависть? Конечно, он завидует… наверное, всем, кто рядом с ним… пусть они печатаются меньше, и заработки у них не те, и погоны не генеральские, да на листе бумаги они маршалы… уж на это его хватает, чтоб честно признаться, наверное, только… не может же он так раздвоиться? А если может?! А если Варвара… но вдруг он всё же думает, что я ему в родственники — своего не станет топить?! Э… а Варвара? Вот где разгадка — ей-то и надо меня утопить, чтобы «туда», а не в родственники!.. Нет. Лысый не пойдёт на такое… а если…

И вся карусель вопросов и недоверия начиналась снова.

Иванов! Да какого чёрта! Иванов же предлагал ему помочь напечатать повесть… неважно, где… здесь всё равно не пробить… Неважно? А если он нарочно предлагал? А? А если и Лысый предлагал написать предисловие… — он почувствовал, что ему нечем дышать в буквальном смысле, и выскочил на площадку. Здесь двое курили возле двери, стоя напротив друг друга, прислонясь спинами к стенкам тамбура.

Додик уцепился за железные прутья, оберегавшие дверное окно с другой стороны тамбура, и прижался лбом к его мутной прохладной поверхности.