Осада

Берендеев Кирилл Николаевич

Вот и получается, что сама Библия есть лучшее лекарство от христианства. Надо только набраться терпения, пересилить себя и попробовать прочитать. Хотя бы несколько глав. Чтобы постичь всю силу ненависти возлюбившего свой народ Бога.

В комнату вошла Глаша.

– Ты куда-то собрался? – спросила она, удивленно смотря на супруга. Тот кивнул молча, все еще погруженный в невеселые мысли. – Далеко?

– Почему ты думаешь… – он посмотрел на себя, в самом деле, на нем было священническое одеяние. Ну да, конечно, сейчас такое редко встретишь, не то, что прежде. Тем более, увидеть

супруга своего в рясе было для попадьи удивительным – особенно, после всего того, что он наговорил ей прежде. И хотя отец Дмитрий никогда более не повторял прежних слов, он публично от них не отрекался, неудивительно, что матушка, не услышав покаяния, боялась услышать в устах мужа новый антирелигиозный монолог. – Нет, всего лишь пройтись. Знаешь, захотелось увидеть себя со стороны. Я за все это время отвык от рясы, как-то даже непривычно. Жаль, никуда не зовут, на оставшиеся церкви и так иереев по десятку в очереди. Решил хоть размять церковную форму, – он улыбнулся, но Глаша только удивленно посмотрела на него. Лишь перекрестила вослед, когда он уходил к лифту.

Он обернулся, но тоже ничего не сказал. Странно, в последние дни и недели им всегда находилось, о чем поговорить. Более того, он смог найти общий язык и с Аллой Ивановной, зачастившей к ним, а однажды остался с ней наедине, когда супруга отправилась в поход по магазинам, и чуть было не исповедовал. Такая странная мыслишка запала в душу, хорошо, он прогнал вовремя. Алла Ивановна, кажется, сама была бы не против подобного, ей очень хотелось выговориться, но в итоге, все свелось к обмену банальностями. Значит, поговорит со своим психологом.

За размышлениями, он не заметил, как добрался до автобусной остановки. Его пропустили в числе первых, странно, но последнее время, он стал замечать за людьми неподдельный интерес к христианской вере, и тем паче, к служителям культа. Вот и сейчас, одна из женщин, по виду богомолка, подошла к нему, стоящему на задней площадке, и спросила о будущем церкви. Ее мама очень плоха, а ведь вы же знаете, как сейчас тяжело проходит смерть и что вызывает. Синод принял половинчатое решение о новом каноне, обязав священников, отпускающих грехи, проводить подобные деяния в усеченном варианте, и только в присутствии милиции или внутренних войск или кого-то из армейских. Не по требам ли вы отправляетесь, пыталась спросить женщина, маскируя интерес свой и волнение свое за беспрестанным похрустыванием пальцами, слушать треск фаланг отцу Дмитрию было неприятно, он поспешил отделаться от прихожанки формальностями – чего никогда бы не позволил себе ранее. Распрощавшись, он поспешил к храму на Воронежской улице, поглядывая по дороге на часы – успевает в самый раз.

Храм стоял закрытый, как и в тот день, что он оставил его последний раз; сейчас на Руси редкие церкви открыты прихожанам, а служба ведется под усиленным надзором сотрудников правопорядка, прямо в форме и при оружии находившихся в храме Божием. Большую популярность получили «квартирные» церкви, когда священники служили у себя дома или в небольших залах в здании, под охраной консьержей, туда стекался верующий и оглашаемый люд со всей многоэтажки. Очень часто это был подвал. Просто как во времена самого раннего христианства. Оглашаемых стало много, снова воспоминание о потерянном поселке, где старались креститься до наступления всеобщего бегства, крещением надеявшись ухватиться за незримую соломинку причащения к Таинству и гарантировать себе хоть что-то. И пусть не в этом мире, так в следующем.

Отец Дмитрий добрался до церкви. Обошел кругом, на порядочном расстоянии, нет, ничего не изменилось. Кроме троих мертвецов, стоявших у двери. Он поглядел на часы, до вечерни оставалось всего четверть часа, если жители понадеются друг на друга, как в прошлые разы, тут снова может собраться толпа.

Отойдя к гаражам, он подождал эти четверть часа, даже двадцать минут, и в потихоньку

сгущавшихся сумерках, подошел ближе. Подле дверей стояло по меньшей мере двадцать мертвецов, или еще несколько в отдалении. Лиц не разобрать, но большинство, если не все, сплошь люди в возрасте. Да, это самые незащищенные в нынешнем мире.

Увы, были. Он подошел ближе, на священника обернулись, но и только. Внимание, куда большее приковывала сама церковь. Отец Дмитрий лишний раз убедился в простой мысли – отсюда они вышли, сюда и должны воротиться. Раз и навсегда.

По всей видимости, вечерня здесь проводилась в семь вечера, поздновато. Хотя ему удобнее, живые не сразу сообразят, что происходит. В районах, прилегавших к МКАД, что уж говорить о тех, кто располагается за ее пределами, наступление вечера знаменовалось немедленным опустением улиц, переулков, дворов; к тому моменту, как светило погружалось за горизонт, жизнь замирала. Хотя мэр вот уже почти неделю ввел в столице режим закрытого города, помогало это мало: постоянно прорывы, в основном, живых, за которыми неотступно следовали мертвые, связанные одной цепью. И большая часть их растворялась в сумерках. Тем не менее, зачисток в городе по-прежнему не проводилось.

Отец Дмитрий потряс головой, прогоняя никчемные мысли, и через оконце, подставив заранее заготовленную лесенку, влез внутрь церквушки. Подобрал свои канистры, надежно спрятанные от глаз, щедро расплескал их содержимое по наосу, отбросил опустевшие емкости. Выглянул осторожно наружу – стоят, все в порядке, и милиции нет. Никого, тишина, и мертвые… правда, без кос. Он усмехнулся и пнув ногой дверь, растворил ее.

А сам поспешил к алтарю. Небольшая заминка, мертвые начали входить в церковь. Скрывшись за церковными вратами, он подсчитывал их число, десять, двадцать, тридцать, тридцать три. Вроде все.

Лишь некоторых задержали царские врата, остальные сразу двинулись к престолу. Отец Дмитрий проворно вылез обратно и прикрыл за собой оконце. На все про все у него ушло три минуты, еще повезло, что мертвые столь нерешительно одолевали разделявшую их преграду, а то он снова замер у врат, будто дожидаясь их прибытия – совсем как в своей церкви.

Воспоминания ожгли, отец Дмитрий встряхнулся и поспешно спрыгнув на землю, не очень удачно, подвернул ногу, ковыляя, подбежал ко входу. Здесь где-то должна быть палка, здоровенный сук, который он приволок из соседнего леска, уже темно, да еще церковь заслоняет заходящее в тучи солнце. Он, наконец, нашел сук, быстро припер им дверь, в которую кто-то немедля начал царапать ногтями, почувствовав человека и отвлекшись от блуждания в пропахшей бензином церкви. А затем поджег два факела, купленных в соседнем магазин по девяносто рублей штука, и метнул внутрь через предварительно разбитые оконца, окаймлявшие наос по сторонам.

Пламя охватило деревянную церквушку мгновенно, считанные секунды ему потребовались, чтобы растечься внутри церкви и вырваться из окон с шумом и гулом. Изнутри донесся невнятный не то всхлип, не то вздох – после которого слышался лишь треск пожираемого пламенем дерева. Жар заставил отца Дмитрия отбежать сперва на несколько метров, а затем отойти на порядочное расстояние. Все это время, к своему удивлению, он повторял слова кафизмы, и закончил ее уже в полный голос, с искренним восторгом, со слезами, стекавшим по щекам:

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых. Яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет. Работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом. Блажени вси надеющийся Нань. Воскресни Господи, спаси мя, Боже мой. Господне есть спасение, и на людях Твоих благословение Твое. Слава, и ныне. Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя. Аминь!

Мимо проехала патрульная машина, взревев сиреной, она помчалась к изгибу Воронежской улицы. Грохот достиг его ушей, то, верно, рухнула кровля, и в небо, ядовитыми багряными языками поднялись столбы жаркого душного пламени.