Осада Азова
Шрифт:
Остается один думный дьяк Федор Федорович Лихачев, который посоветует и отсоветует, скажет и сказанное слово, глядишь, обратно заберет…
Но делать нечего, надо звать Лихачева…
Скоро он вошел в Золотую палату, в малиновом одеянии, в красных сапогах; ростом высок, в плечах широк, одутловат, живот широким колесом. Поклонившись в пояс, мягко спросил государя о здоровье.
– Здоровье не шибко складно! – сказал государь низким голосом. – Как здоровье боярина?
– Бог миловал, живем не помираем, царю добра желаем. По какому делу изволил звать, государь?
– По
– Англичанина?
– Да, боярин, англичанина Мерика и солонку хрустальную, обложенную золотом, дорогими каменьями и жемчугом, подаренную мне…
– То был хороший подарок, – сказал Лихачев.
– Вспоминал и другие бесчисленные подарки Мерика – все золото да серебро, серебро да золото… Торговлю вести англичанину надобно было, ездить в Астрахань, в Персию… Так что-то вспомнилось… А не ведомо ли тебе, боярин, какова ныне торговля в Азове-городе?
– Помилуй бог, не ведаю.
– А не ведомо ли боярину, каковы ныне дела на Дону? На море и в Крыму?
– Не ведаю.
– А не ведомо ли тебе, Федор Федорович, – гневаясь спросил царь, – каковы наши государские дела с ногаями? Они ведь переметнулись к хану; а не вернулись ли к нам, в наше подданство?
– Помилуй бог, государь, вестей таких давно не поступало.
– Кнутом тебя бить, боярин, аль палкой? Ближний боярин! Думный дьяк! А ничего не знаешь, что тебе знать положено, – сказал с раздражением Михаил. – Иль тебе служба царская наскучила?
Лихачев хотел было что-то возразить.
– Не препирайся! – гневно вскричал царь и продолжал уже спокойнее. – Так я с тобою сотворю то, что сотворил в свое время с Грамотиным, сослав его в Анадырь.
– С чего бы это ты, государь, так стал выговаривать мне? Вельяминов все делает от себя, по своему почину, минуя меня, дьяка думного. Ему все сходит. А ты, великий царь, меня лаешь.
– Все вы, сатаны, минуете один другого. Вдвоем, втроем, вчетвером минуете царя! Дел своих исправно не ведете. Михаил-де поваден нам! Я покажу вам ныне, поваден я вам или неповаден! А злую жалобу персидского царя читал? – спросил царь.
– Не довелось!
– Помрешь, тогда и доведется!.. Я хворая знаю о ней, а он сидит и не почешется. – Михаил помолчал. – В позор царю службу несешь, квас пьешь, пузо растишь, за своим хозяйством доглядываешь… Отниму твое хозяйство, запишу на себя все твои сельца, поместья, пустоши и приселки, а тебя кину в Анадырь. Ей-богу, кину! Азовских дел не знает, астраханских тоже не знает, крымских не ведает, донские дела думному дьяку – потемки. Другие государства знают о беспорядках в посольских делах, а Лихачев, живя в Москве, не знает того, что обращение в Москве с иностранными послами худое. У нас-де все хорошо. С других государств спрашиваете, Земский собор собирали, выговор крымскому хану за наших же послов делали, едва не разорвали с царством, войну подвинули близко, а у самих порядка нет.
Лихачев стоял, покорно склонив голову, а тихий обычно царь, встав у кресла, воспламенялся все больше и больше.
– Ты ведаешь, что персидский царь, наш
– То весьма недобрые вести.
– «Недобрые»!.. Куда годится моя царская служба, если я даю указ торговать людям персидского царя в Казани, в Астрахани беспошлинно, а нет – с малыми пошлинами, а там дерут с них шкуру своими законами, а не царскими. Они набивают мошну деньгами, скотом, товарами, а царь за все один в ответе. Бери-ка, читай, думный дьяк, помимо тебя бумагу доставили. Писал сам персидский царь.
Лихачев стал читать:
– «В Астрахани, в Казани и в других городах моим торговым людям убытки чинят, пошлины с них берут вдвое и втрое против собственных товаров, а для меня товары покупать запрещают: грошовое дело птица ястреб, купил мне его мой торговый человек в Астрахани, а воеводы, не кто-нибудь, воеводы – ястреба у него отняли и того татарина, у кого купил ястреба, посадили в тюрьму: зачем-де ты, татарин, продавал заповедный царский товар!
Послы ваши русские привезли мне от тебя, государь, птиц в подарок, так я велю из них вырвать по перу, да и выпущу всех – пусть летят куда хотят… Я своим приказным людям, если они вашего торгового человека в убыток приводят, велю тотчас же брюхо распороть. Нам же торговые убытки нанося воеводы издавна, а им брюхо не распарывают…»
– Сладко читать? – спросил царь.
– Не сладко, – поднимая глаза, задумчиво сказал боярин. – При злом шахе Аббасе наших послов привезли отменно. Сам шах встречал Коробьина и Кувшинова – руки и глаза поднимал к небу и ласково и любезно говорил так: государство мое, и люди мои, и казна моя – все не мое, все божье да государя царя Михаила Федоровича, во всем волен бог да он, великий государь. Патриарху Филарету поднесли тогда Русам-бек и Булат-бек драгоценный подарок – икону Христову, похищенную в Грузии.
Федор Федорович Лихачев одним напоминанием об этом хотел укорить царя за письмо к шаху с выговором за ослушание посла Русам-бека. Русам-бек вернулся из Москвы в Персию и поплатился за свои непригожие дела головой.
Царь понял намек Лихачева.
– Больно хитер ты, боярин, – сердито сказал он, – далеко закинул поминальницу…
– Да, великий государь, я не об этом. В том была твоя воля царская, – поспешно проговорил боярин, кланяясь.
– О чем же?
– О том, великий государь, что не больно-то везет нам с послами на обе стороны.
– Нам и с думными дьяками не шибко везет, – сказал царь. – Иван Грамотин жил самовластьем, ослушанием – во всем был сведущ не в меру, все к своим рукам прибирал, прямо-таки за царя Русью правил… А ты, Федор Федорович, то ли ты юродивым прикидываешься, то ли ты и в самом деле ничего не смыслишь и не знаешь, что делается в Москве, в других государствах, в Крыму, на Дону, в Казани, в Астрахани?! Не больно завидно царю глядеть на тебя. Дела наши плохи! Знай только поворачивайся… Бери бумагу да поживее пиши! Время нас ждать не будет. Время идет. Пиши.