Ось
Шрифт:
Лиза помогла Турку разогреть на горелке мясные консервы и овощное рагу. Он хотел приготовить обед и погасить горелку до того, как стемнеет, — на случай, если в погоню за ними пошлют беспилотники с инфракрасными сканерами. Доктор Двали сомневался, что преследователи могут искать их так далеко, да и большая часть подобной техники была сейчас сосредоточена вокруг разрушенных нефтепромыслов. Турк был того же мнения, но полагал, что предосторожность им не помешает.
По дороге на север, преодолевая предгорья, они обсуждали дальнейшие планы. Вернее, обсуждал в основном Турк — Четвертые были не слишком словоохотливы. Турк с Лизой намеревались пробираться дальше
Место, где они смогут и дальше заботиться о мальчике, как верилось Лизе. Айзек не очень-то походил на обычного ребенка. Его рыжие волосы были коротко подстрижены кем-то, кто исполнял в коммуне обязанности парикмахера, — должно быть, самой миссис Рэбка, — при помощи кухонных ножниц. Широко посаженные глаза придавали ему сходство с птицей, а вокруг зрачков были крапинки золота. Весь день он почти не разговаривал, но чувствовалось: что-то не дает ему покоя, и Лиза не могла понять что. При каждом повороте дороги он то мрачнел, то стонал, то, наоборот, вздыхал с облегчением. А к концу дня у него резко подскочила температура — «опять», сказала миссис Рэбка.
Сейчас он спал на одном из задних сидений. Окна в машине были открыты, чтобы впустить горный воздух. День выдался жарким, но солнце уже приблизилось к горизонту, и Лизу предупредили, что ночью может стать довольно холодно. У них с собой было только шесть спальников — зато качественных, способных защитить от холода, — а кто-то мог при необходимости переночевать и в машине. Дождя вроде бы не ожидалось, но Турк натянул между деревьями кусок брезента, хоть это и было не бог весть каким укрытием.
Лиза помешивала рагу в кастрюле, Турк тем временем готовил кофе.
— Да, с самолетом получилось скверно.
— Я бы так и так его лишился.
— Что ты собираешься делать после того, как вернемся на побережье?
— Это зависит от обстоятельств, — сказал Турк.
— Каких обстоятельств?
— Многих. — Он посмотрел на нее, скосив глаза, словно издали. — Может, снова пойду в море… если ничего другого не подвернется.
— Или же мы можем вернуться в Штаты, — сказала она, не уверенная, как он воспримет это «мы». — Твои проблемы с законом, они ведь, в общем, уже закончились, да?
— Но могут начаться опять.
— Тогда нам придется придумать что-нибудь другое. — Местоимение, оброненное ею, висело в воздухе, словно не разбитая пиньята [22] .
— Думаю, у нас получится.
У нас.
Солнце в красноватой дымке садилось за горизонт. Обед был готов. Турк ел торопливо, почти не разговаривая. Диана с марсианкой сидели поодаль на поваленном дереве, о чем-то сосредоточенно и негромко беседуя. Миссис Рэбка суетилась вокруг Айзека, уговаривая его поесть.
22
Пиньята — полая игрушка из папье-маше, обычно в форме какого-нибудь животного. По мексиканскому обычаю, на праздник ее наполняют сладостями и подвешивают к потолку или к дереву, затем одному из детей завязывают глаза и дают в руки палку, которой нужно разбить пиньяту.
Доктор Двали остался в одиночестве, и Лизе наконец-то представился случай поговорить с ним наедине.
— Вы хотели спросить меня о вашем отце? — сказал Двали.
Лиза кивком подтвердила.
— Мы были с ним друзьями. — Его слова звучали как отрепетированная речь. — Больше всего меня восхищала в нем любовь к своей работе. Но не в узком смысле. Он любил ее именно потому, что умел смотреть на вещи широко. Понимаете, о чем я говорю?
— Нет, не совсем. — Она-то понимала. Но хотела услышать это от него.
Двали наклонился и зачерпнул рукой горстку земли.
— Что у меня в руке?
— Перегной. Опавшие листья. Может, пара жучков.
— Перегной, минеральные компоненты, ил, биомасса, удобряющая саму себя и превращающаяся в азот, фосфор и калий. Споры грибов и, разумеется, насекомые. — Он отшвырнул землю в сторону. — Почти все, как на Земле, хотя кое-какие детали отличаются. На уровне геологического строения сходство двух планет еще более очевидно. Гранит остается гранитом, сланец сланцем, но они присутствуют здесь в других пропорциях. Тектоническая активность здесь слабее земной. Платформы материков смещаются и разрушаются с другой скоростью. Разница температур между экватором и полюсами не так велика. И всё же главная особенность этого мира — его фундаментальное сходство с Землей.
— Потому что гипотетики создали его для нас?
— Может быть, строго говоря, и не для нас — но, безусловно, — создали. Или по крайней мере модифицировали. А это переводит наши исследования в плоскость совершенно новой дисциплины: не просто геологии и биологии, а своего рода планетарной археологии. Эта планета испытала глубокое воздействие со стороны гипотетиков задолго до эволюции человека, за миллионы лет до Спина, за миллионы лет до Арки. Это кое-что говорит об их методах и невероятной способности планировать на целые эпохи вперед. Может, это даже когда-нибудь приоткроет нам их конечные цели, если уметь правильно ставить вопросы. Именно в таком духе мыслил ваш отец. Он никогда не терял из виду этого фундаментального измерения научной истины, не переставал перед ней преклоняться.
— Планета как артефакт, — сказала Лиза. Его последняя книга, — кивнул Двали. — Вы читали ее?
— Только вступление.
Ну и кое-какие заметки, чудом спасенные от матери, когда на ту нашел очередной приступ «генеральной уборки».
— Жаль, что ничего больше не сохранилось. Это была очень важная работа.
— Вы разговаривали с ним именно на эти темы?
— Да, и довольно часто.
— Но не только об этом?
— Конечно, не только. Мы говорили также о марсианах — о том, что им может быть известно о гипотетиках. Он был в курсе, что я Четвертый.
— Вы сами ему об этом сказали?
— Да, я поделился с ним этой маленькой тайной.
— А можно спросить почему?
— Потому, что это его очень интересовало. Потому, что он был человеком, которому можно доверять. Понимающим, как устроен мир. — Двали улыбнулся. — Но, главное, потому, что он мне очень нравился.
— Как он относился к этому… к «четвертости»?
— С любопытством.
— А он никогда не говорил о желании пройти этот курс самому?
— Не могу утверждать, что он об этом не думал. Но он никогда не обращался по этому поводу ни ко мне, ни, на сколько я знаю, к кому-то еще. Не мне вам рассказывать, мисс Адамс, как он любил свою семью. Как и все, я был потрясен, когда узнал об его исчезновении.