Ось земли
Шрифт:
"Мест не хватает в камерах, приходится постоянно освобождать, толком поработать с ней не удалось. А можно было бы…" – подумала Ольга. Она взяла у командира отделения револьвер, велела построить отделение и подошла вплотную к приговоренным. Три мужика и девчонка. Мужики нестриженые, оголодавшие, в драной одежде. Всех взяли тоже по доносу в доме одного из них по 58 статье – агитация и пропаганда. Пили самогон и клеветали на советскую власть. Сейчас стоят, трясутся – кому умирать хочется. Но поздно трястись. Нечего было клеветать.
Отделение построилось. Ольга оглянулась на солдат и сказала:
– Вот
Она уперла револьвер девчонке под ложечку и нажала на спуск. Раздался приглушенный выстрел и девчонка беззвучно съехала на пол. Она умерла мгновенно. Ольга давно знала, что для того, чтобы попасть в сердце, надо стрелять под ложечку, только слегка направить дуло в левую грудину. Потом она отошла от приговоренных и сказала:
– Этих сами кончайте.
Уже поднимаясь из подвала на первый этаж, услышала отзвук залпа.
После этого она стала частенько спускаться в подвал и упражняться в стрельбе в упор.
Тотальные чистки не могли обойти ситуацию в ее семье. И без того уже полностью выхолощенный, их семейный союз приближался к окончательному исчезновению. Ольга подозревала, что частые поездки мужа к родителям кроме всего прочего имеют под собою и одну особенную основу. Наверняка глубоко верующая свекровь забивала ему мозги религией и талдычила о смирении и прочих реакционных вещах.
И хотя Ольгу это уже мало волновало, потому что муж стал для нее чужим человеком, темные существа внутри заставляли ее с озлоблением встречать мужа при его возвращениях из Кстова. Они каждый раз узревали в нем особую просветленность и словно цепные псы кидались в атаку. Однако Сергей словно не замечал окаянства жены и не поддавался на скандалы. Это вызывало в ней дополнительные приступы бешенства.
Наступила очередная весна, а с нею для семейной пары Ольги и Сергея настал час испытаний.
Московская бригада добралась до друзей Сергея Василия Кошкина и Матвея Сладкова. Обоим предъявили обвинение в шпионаже в пользу иностранной разведки и шансов выжить у них не было. Основанием послужил донос одного из их сотрудников. Доносы в ту пору ценились не менее вещественных доказательств и оставалось всего лишь получить от обвиняемых признание в содеянном. Однако признательные показания выбить не удалось. Оба чекиста происходили из коренных пролетариев, прошли закалку нуждой и голодом в юности, повидали в своей работе немало всякого и держались героически. Оба знали, что им больше не жить и оба решили уйти из жизни по-мужски.
На сей раз Сергей вышел из своего состояния отстраненности и начал действовать. Он напросился к начальнику управления Матвею Погребинскому, которого знал много лет, положил на стол рапорт об увольнении из органов, удостоверение и пистолет.
– Матвей, я больше не могу. Творится черное дело. Лучшие чекисты гибнут. Кошкина и Сладкова знаю с молодости. Они не могут быть врагами народа. Подписывай рапорт о моем увольнении.
Начальник управления смотрел на Сергея устало и отрешенно. Он уже знал, что руководитель бригады Семен Ушиевич отправил в Москву запрос о взятии его в разработку. В той ситуации это могло означать только одно: опрос нескольких сотрудников и сексотов с целью написания постановления об аресте и дальнейшая Голгофа в
Матвей вздохнул, отодвинул от себя пистолет и удостоверение Сергея и сказал:
– Ты прав, Сергей. В стране творится черное дело. Только те, кто его творят, сегодня при силе. Думаю, товарищ все Сталин знает и все санкционирует. Не может быть, чтобы о таких больших чистках он не знал. Вот так, товарищ заведующий хозяйством. И что теперь делать? Разбегаться всем? Не поможет. Надо будет, везде достанут. Мне точно не убежать, а ты, глядишь, проскочишь, это черное время переживешь и еще пользу принесешь. Видишь, как мало старых чекистов осталось. Всех "чистят". Так что держись. Рапорта твоего не подпишу. Иди, Сергей.
Однако Доморацкий не успокоился и напросился на прием к руководителю московской бригады майору госбезопасности Семену Ушиевичу.
Ушиевич происходил из семьи одесского биндюжника и с детства отличался склонностью к приключениям. Его подпольная работа в Одессе в период борьбы с разного рода гетманами вынесла его в разряд мелких руководителей областного ЧК, но даже это повышение не соответствовало его натуре. Схватить удачу за хвост, хорошо выпить и повеселиться, залезть под юбку аппетитной девчонке было его образом жизни. Он был человеком конкретных поступков, не склонным к кабинетным размышлениям и философским умозаключениям. Тем более неожиданным для него стал стремительный рост за последние полтора года, который происходил в результате выбивания московских кадров и беспорядочного замещения их кем попало. В результате начальник опергруппы одесского управления НКВД неведомым образом вырос до заместителя начальника отдела следственного управления народного комиссариата Союза и до сих пор не мог окончательно придти в себя от этой перемены. Тем более, он не успел избавиться от своей манеры поведения, которая прямо указывала на то, что он происходит их семьи беззаботного и остроумного одессита. Даже в период чистки, когда топор был занесен над каждым чекистом, и над ним в том числе, Семен оставался самим собой.
Ушиевич выслушал Доморацкого и ничего не ответил ему, а велел выйти в приемную и подождать. Потом приказал принести следственное дело на друзей Сергея, которое оказалось на редкость тонким. Всего несколько бумажек, включая донос и пара протоколов допросов, написанных следователем. Завершало дело постановление особого совещания о вынесении высшей меры наказания. Ушиевичу достаточно было только краем глаза глянуть в дело, чтобы все понять. Он велел вернуть Доморацкого в кабинет и сказал:
– Если ты хочешь, чтобы я подписался под их освобождением, то ты крупно попал пальцем в глаз. В деле имеет первое место чистосердечный донос на твоих дружков. Это раз. Приговор уже подписан и копия отправлена в Москву. Для их оправдания я должен вдогонку послать все наоборот с объяснениями собственного глупого поступка. Я похож на глупого поступка? Это два. И, наконец, три. Ты хочешь себе конца? Если будешь бегать по начальству дальше, то его получишь. А теперь иди спать.