Ось земли
Шрифт:
– Ну, что ребятки, теперь и отдохнуть малость можно. Пошли по домам. Завтра на посевную только мужики выходят. Теперь уж, слава Богу, главное сделано.
Не спеша заскрипели колеса телег, звякнули пустые баклаги из под воды и раздался задорный голос неутомимой Левонихи:
По Дону гуляет, по Дону гуляет,По Дону гуляет казак молодой…Песня разлилась по округе и движущийся темный табор подхватил ее, запевая все громче и громче, расплескивая мелодию до леса.
Приготовившийся ко сну лес втягивал в себя песню и возвращал ее гулким, раскатистым эхом.
Жизнь продолжалась.
2002 год. Булай в Дрездене
Данила Булай шел по притихшему ночному Дрездену, покрытому нежным январским снежком. Затихла бурная встреча нового 2002 года, на какую по количеству пиротехики способны лишь только немцы. Минуты прихода Санта Клауса в Германию по световому
Булай любил этот город особенной любовью, какой наверное может любить только разведчик. Здесь он проводил операции, в которых переплелись боль и страсть, честь и обман, любовь и ненависть. Такие дьявольские коктейли чаще всего замешивают писатели и драматурги, но их герои живут на страницах произведений. А коктейли разведки шипят и пузырятся в реальной жизни. Данила любовался городом после длительной разлуки и шел по пешеходной зоне к одной из центральных гостиниц. Ранним праздничным утром, когда к завтраку встают только те, кому это крайне необходимо, у него была назначена необычная встреча. Он восстанавливал связь с источником, который отказался от сотрудничества двенадцать лет назад и теперь проявился снова. Данила приехал сюда из Праги, где находился теперь в долгосрочной командировке.
Воспоминания о том времени чередой приходили в голову Булая. Он помнил, как начиналась третья немецкая революция, в которой Дрезден сыграл особую роль. Именно здесь начались самые массовые манифестации против режима коммунистов, здесь власть начала пятиться под напором протеста. Протест же гремел уличной, хмельной революцией. Люди, будто напившись неизвестного зелья, сбивались в толпища и словно следуя указке невидимого дирижера, могучим миллионоголосым хором вздымали в небо протуберанцы своей страсти. Глаза их блистали стеклянным блеском, глотки их хрипели: «Свободу! Свободу!» руки их сжимались в кулаки и те, кто слышал их рев за стенами тихих кабинетов, цепенели от страха. Люди неслись к «свободе» в завихрениях неудержимой симфонии бунта, в надежде на прорыв в волшебные пространства Несказанного Благополучия и воля их была настолько могуча, что проломила мрачную берлинскую стену, и в разверзнутую брешь хлынули навстречу друг другу потоки окрыленных душ.
Как это случилось? Булай помнил летнее счастливое настроение конца семидесятых: под беззаботные мажорики повсюду гремевших песен, в деловитом тарахтенье «Трабантов» и «Вартбургов», резво мельтешивших на улицах Берлина, в уютном покое чистеньких кафе и беззаботной, беззаботной, полной надежд жизни этих же людей царило душевное благополучие. Куда все это пропало? Они были счастливы эти люди, они были счастливы, и этого нельзя было не видеть. Меггельзее, зеленые берега, белые яхты, летняя лень за кружкой пива, детский смех, они были счастливы. Древняя крепость под самым куполом голубого неба, стайки туристов, нежные виды Саксонии, розы на каменных стенах и легкое, воздушное настроение на улицах, легкое, беззаботное…. Тогда ими еще владело упоительное освобождение от теней прошедшей войны, они дышали воздухом обновления. Они хорошо помнили, что значит – открыть душу перед бесами тьмы и ненависти. Они этого еще не забыли и радовались тому, что все это позади. Но потом незримым верхним эфиром приплыла мелодия из флейты Крысолова. Упитанная тень этого флейтиста падала на луга и горы за Люнебургской пустошью, он пританцовывал на равнинах междуречья Рейна и Эльбы, среди голубых отрогов Альп, в своей фетровой шляпе и полосатых гетрах, розовощекий и голубоглазый. Его пальцы весело бегали по дудочке и она выбрасывала в эфир радостные свистки о жизни ТАМ. Мелодия звала к себе и люди стали прислушиваться к ней. Потом они стали подпевать, не замечая, что эта музыка будит боль зависти, тревогу неполноценности, зуд протеста. Они просто подпевали ей, подавляя большие и мелкие заботы своей жизни и не догадываясь, что позже она завоюет их полностью. И вот их слабенькие голоса стали объединяться в хор, этот хор следовал за флейтой Крысолова и овладевал ими, не давая умолкнуть даже тем, кто со страхом замечал, что вместо сладкой мелодии флейты в воздухе уже стоит визг валькирий, появившихся неизвестно откуда. Валькирии закружили их черной бурей, заставляя кричать лишь об одном – о разрушительном протесте любой ценой. Потом наступила весна, буря затихала в ожидании заключительного удара литавр – подписания договора об объединении Германии. Да, это была репетиция спектакля, который не был новым для советской разведки, но она была бессильна сделать против него хоть что нибудь. Потому что в заглавных ролях этого действа было запрограммировано и выступление советских руководителей, сознательно или по врожденному идиотизму, согласившихся сыграть роли приглашенных звезд.
Потом он вернулся в своей памяти к группе «Астра», которая после долгого перерыва вышла на связь. Все эти двенадцать лет он хранил в сердце любовь к этой группе и надежду на то, что она однажды подаст сигнал вызова на
Разведка работает с душами как с тончайшими музыкальными инструментами, исполняющими свои партии в многоголосье жизни. Когда разведчик с тонким слухом улавливает в звучании одинокой скрипки крохотный диссонанс, он незаметно берет ее в руки, подкручивает колки, а затем уверенной рукой проводит смычком по струнам и скрипка звучит по-иному. Она звучит так, как нужно разведчику. Что, что? Вы говорите, что он заставляет нежную скрипку играть по чуждой ей партитуре? Полноте! Главное в мире – красота. А он, разведчик, всегда уверен, что именно его партитура лучше всего подходит для этой скрипки. Он наслаждается ее звуком и она отдается его искусству.
И вот этой гармонии наступал конец. Слаженная музыка инструментов берлинской резидентуры стала сменяться какофонией беспорядка. Не выдержавшие навалившегося на них полета валькирий, инструменты начали сбиваться и замолкать.
Данила вспоминал последнее дело, которое поставило точку в их сотрудничестве.
Группа «Астра» – два молодых в ту пору немца Хайнц и Хельга, работавшие на сугубо идейной основе. Они являлись сотрудниками аппарата социал-демократической партии Германии и имели доступ к нужной информации, однако на самом деле оказывали помощь по гораздо более широкому кругу вопросов. «Астра» была связана с советской разведко й уже несколько лет, а ее возникновение началось с вербовки Хельги в Москве. Булай снова и снова перебирал в памяти все обстоятельства этого дела, во многом раскрывшего ему глаза на происходящее…
При всей веселенькой джазовой демократичности послевоенного общества ФРГ, кроме сытого зрительного зала, утонченной оркестровой ямы и солистов на сцене, в нем были еще и машинные подвалы. И Господь Бог распорядился начать жизненный путь Хельги как раз там, в сумраке этих подвалов, – точнее говоря, в семье портового докера, простого трудяги, на плечах которого и стоит цветущая и пахнущая пирамида жизни. Подрастая на портовых задворках города Киля, девочка телом своим и душою училась понимать, что звучащая на главных улицах азартная музыка, не предназначается для нее. Конечно, она могла включиться в танцы веселящихся под нее детишек. Только у нее не было красивых платьиц и панталончиков, чтобы не выглядеть в хороводе пугалом. Потом ей пришлось на себе испытать унижение грошовыми тряпками и скудным пропитанием в студенческом беспорядочном дикстиленде. Она знала, что у нее есть голос, но голос молчал, потому что вольно петь могли только состоятельные студенты. Они, эти сыновья и дочери богатых, танцевали рок, взметая шелка вечерних платьев и посверкивая молниями штиблет, они рокотали басами «мазератти» и «поршей», лечили тонкую зависимость от кокаина у лучших знатоков наркотических блюзов. Хельга видела, что после выпуска главным рычагом трудоустройства будет не столько ее отличный диплом, сколько близость родителей к дирижеру. Но ее родители были бесконечно далеки от дирижера в своих машинных отделениях, а близкие связи имели разве что среди портовых такелажников, поэтому она могла рассчитывать исключительно на себя. Имея крепкое молодое здоровье, Хельга сидела над учебниками день и ночь и хотела только одного: сделать себе маленькую партию в политологии еще до завершения университета, так, чтобы эта музыка была услышана ценителями и ее пригласили в приличный оркестр. Она перерабатывала курсовые работы десятками раз и обрела глубокие знания в нужных предметах. Старательность девушки не была незамечена и профессора считали ее подающей надежды студенткой. Ближе к выпуску ей нужен был старт, нужна была работа, которая заставила бы говорить о ней хотя бы в Университете. Когда ей представился шанс поехать на стажировку в Москву, Хельга поняла, что эта поездка дает надежду на рывок. Так и случилось. Материал по советской молодежи лег в основу ее дипломной работы и она была признана лучшей студенткой года. Однако наряду с этим, случилось и другое важное событие.
Когда Хельга поселилась в общежитии МГУ, она поняла, что русские играют другую музыку, как раз такую, какая нужна ей. Здесь тоже были дети богатых русских начальников. Но их было меньше, чем детей простых людей, их танцы были почти не видны и не оскорбляли слуха, а дети простых людей жили веселой и щедрой на дружбу коммуной, в которой звучал хор равных среди равных. Она полюбила этот молодой концерт и включилась в него, сразу обнаружив способности солиста. Поэтому советской разведке было достаточно легко установить с Хельгой контакт и начать с ней оперативную работу. Девушка оказалась хорошо организованной и очень понятливой помощницей. За полгода конспиративных встреч она успешно прошла науку, которую другие агенты усваивают годами. Главной же в ней была та целеустремленность и волевой напор, перед которыми валились любые преграды. В ФРГ она возвращалась уже обученной сотрудницей с заданием держать курс на карьеру внутри социал-демократической партии Германии. Хельга взялась за дело с присущим ей напором и вскоре стала одной из наиболее ярких фигур молодежного крыла партии в Западном Берлине.