Орудья мрака

Робертсон Имоджен

Харриет прищурилась.

— А разве вы можете что-то решать в этом деле?

— Довольно! Разве я не сказал только что? Будьте осторожнее, голубушка! Через месяц Хью будет мертв, власть в доме перейдет ко мне. Вы знаете это не хуже меня. И тогда моя первейшая и единственная задача — сделать вашу жизнь адом на земле. Ни один знатный человек не станет беседовать с вами, и вы больше не сможете обеспечивать ваших домашних, покупая у тех торговцев, что ведут дела с Торнли. Ваша репутация, если таковая еще останется, не принесет вам уважения, а вашу сестру станут презирать. — Уикстид умолк, затем вежливо

добавил: — Так и случится, госпожа Уэстерман. Будьте уверены.

Харриет отступила от него на шаг, и в ее голове снова возник образ желтой ящерицы, что, выставив ярко-розовый язык, ловила мух на Барбадосе. Она будто бы опять увидела эту тварь, только на сей раз ящерица была одета и разговаривала.

— Не будьте столь уверены в себе, Уикстид. С этой историей еще не покончено. И царапины на вашем предплечье еще могут стать уликой против вас.

Казалось, управляющий искренне удивился.

— Царапины?

Он тут же скинул кафтан и до самых плеч закатал широкие льняные рукава своей рубашки, затем медленно повернул руки запястьями вверх, чтобы Харриет увидела: его кожа чиста от плеч до кистей. Желтовата и бледновата, но чиста. Заметив ее изумление, Уикстид снова рассмеялся.

— Вы хотели напугать меня, милочка, однако лишь придали мне уверенности!

Харриет ощутила, как ее сердце стало биться чаще; лицо Уикстида порозовело от удовольствия. Недолго думая Харриет подняла хлыст, собираясь ударить его. Управляющий оказался проворнее. Его порхавшая в воздухе правая рука стремительно рванулась вперед и дотянулась до кончика хлыста. Уикстид ухватился за него и сильно потянул, так что Харриет, еле удержавшись на ногах, подалась вперед. Он тяжело дышал, недавнее веселье Уикстида превратилось в ярость. Госпожа Уэстерман видела, как злоба сияет в белых крапинках его бледно-голубых глаз.

— Вот что я тебе скажу, сучка. — Их лица оказались так близко, что Харриет ощущала жар его дыхания. — Ты уедешь. Оставишь своего мужа, свою сестру, своих детей, уедешь куда-нибудь еще, и я стану для них самым добрым соседом на свете. А если останешься или продашь дом и заберешь их с собой, я изгоню тебя из общества. Твое состояние, состояние твоего мужа и сестры… Все это сгинет. Пропадет. Когда мое дело будет сделано, не останется ничего. Но если ты уедешь, ты спасешь их от наказания. Да. Так даже лучше. Я отниму у тебя всю семью.

Слюна Уикстида брызнула на лицо Харриет. Он выпустил кончик хлыста, и госпожа Уэстерман, чей рассудок наводнил чистый ужас, бросилась вниз по холму, к поместью Кейвли-Парк.

VI.5

— Она не желает говорить со мной!

Краудер погладил Рейчел по руке, что лежала на его рукаве.

— Что случилось?

Девушка посмотрела на него полными слез глазами.

— Она вбежала в дом в тот момент, когда я спускалась к завтраку, — полагаю, она плакала, а Харриет не плачет никогда. Затем она направилась прямиком в свою комнату. Я стучала и стучала, а она лишь попросила, чтобы ее оставили одну.

Краудер нахмурился.

— Нынче утром не приходило никаких писем?

— Никаких. Однако давеча она не казалась слишком обеспокоенной из-за них.

Пожав плечами, Краудер прислонил свою трость к одному из

книжных шкафов, стоявших в салоне.

— Вы хотите, чтобы я поднялся и поговорил с ней, мисс Тренч?

Девушка кивнула, с готовностью открыв ему дверь.

Краудер был обеспокоен. Если бы еще неделю назад кто-нибудь сказал ему, что он окажется у спальни в доме порядочной женщины, прося разрешения зайти, он был бы удивлен и оскорблен настолько, что даже не смог бы рассмеяться. Однако именно там он и оказался. Анатом полагал, что знает госпожу Уэстерман достаточно хорошо, чтобы понять: она не стала бы вести себя подобным образом безо всякой причины и уж тем более не предалась бы обычной женской истерике. Он тихо постучал и окликнул ее по имени.

— Госпожа Уэстерман! Это Краудер. Можно мне поговорить с вами? Ваша сестра встревожена.

Из комнаты донесся вздох и шелест платья. Шаги приблизились к внутренней стороне двери и замерли. Затем послышался голос Харриет:

— Вы один?

— Да.

Дверь открылась, и Краудер увидел госпожу Уэстерман. Ее глаза покраснели от слез, а лицо было чрезвычайно белое.

— Входите, Краудер. Кое-что произошло.

Ни разу не прервав Харриет, анатом позволил ей пересказать беседу с Уикстидом, а затем, довольно долго просидев в тишине, позвонил в колокольчик. Скорость, с которой госпожа Хэткот ответила на его призыв, говорила о том, что экономка некоторое время вертелась у двери. Краудер встретил ее у входа в комнату.

— Госпожа Хэткот, я полагаю, госпожа Уэстерман может заняться кофием и тостами в своей комнате. — Он собрался было снова вернуться к Харриет, однако остановился и опять обратился к экономке: — И будьте добры, скажите мисс Тренч, что ее сестра чувствует себя достаточно хорошо.

Госпожа Хэткот с благодарностью взглянула на анатома.

— Разумеется. Благодарю вас, сэр.

В ее голосе чувствовалась такая искренняя теплота, что Краудер улыбнулся. Затем он вернулся в кресло у камина, стоявшее напротив кресла Харриет, и скрестил ноги.

— Я не знаю, что вам сказать, госпожа Уэстерман, и для нашей эпохи это признание поразительно. Любой цивилизованный человек должен точно знать, что сказать в том или ином положении.

Ответом на это был невольный смешок.

— Я никогда не считала вас таким уж цивилизованным человеком, Краудер. — Анатом улыбнулся. Потом заметил, что по лицу Харриет прошла болезненная судорога. — Ах, Боже мой! Как вы считаете, неужели мне нужно покинуть Кейвли?

От необходимости ответить его спас приход госпожи Хэткот, принесший завтрак для Харриет. Экономка принесла чашку и для него, в которую с демонстративным усердием налила кофе. Как только она закрыла за собой дверь, анатом ответил:

— Вероятно.

— Но как же мне поступить? Он сказал, что я должна оставить свою семью здесь. Из меня сделали изгнанницу.

— Участь невеселая — это я знаю наверняка. Впрочем, ее вполне можно снести. — Он говорил мягким тоном, и Харриет медленно кивнула в ответ. Краудер откашлялся, и его голос зазвучал грубее. — Вы говорите, на его предплечьях не было отметин?

— Нет.

Анатом изучающее поглядел на свои ногти, затем взял в руки чашку и откинулся на спинку кресла.