Орион и завоеватель
Шрифт:
Филипп не отвечал долгое время, глубоко погрузившись в размышления. Должно быть, в этот миг царь осознал, что мысли его столько лет определялись нуждами царства и войска, что он забыл свои собственные желания.
Наконец он ответил:
– Я хочу, чтобы они уважали меня… афинские умники и благовоспитанные краснобаи, жители Фив и других древних городов. Властолюбивые демагоги, так и не сумевшие мирно объединить греков. Я знаю, что они обзывают меня варваром, дикарем, кровожадным псом, но хочу, чтобы они уважали меня;
Глубоко вздохнув, царь продолжил:
– А еще я хочу, чтобы она считалась со мной. Да, я знаю, она лишь изображала любовь, чтобы родить сына, который когда-нибудь станет царем. Хорошо, он будет царем! Но только потому, что я вымостил ему путь. Олимпиада по-прежнему считает меня табунщиком и конокрадом, говорит, что от меня всегда воняет конюшней, а мои поступки и мысли подобают лишь дикому горцу.
Филипп махнул покрытой шрамами рукой:
– Я выстроил этот город для нее, Орион. Я сплавил свой народ воедино, сделал его могущественным – ради нее. Но для нее Македония – лишь колесница, которой будет править ее сын. Теперь ты понимаешь, что я сделал и чего хочу: уважения. Пусть не любят… даже она, но уважать должны.
– Ты заслуживаешь высшего уважения, царь.
Встав у постели, Филипп поднял руки над головой и выкрикнул:
– Погляди на меня! Мне нет еще и пятидесяти лет, а перед тобой кривой калека, всю жизнь прождавший смерти от ножа убийцы или от яда, полученного из рук собственной жены. Я посвятил свою жизнь созиданию нового, вечного… Я объединил многие племена и города. Никто еще не делал этого, Орион! Никто во всей Греции. Но я тружусь, не зная устали, потому что в тот миг, когда опущу руки, государство мое развалится. И труды мои кончатся только с моей смертью.
Я стоял перед ним, ошеломленный бурей страстей, которую пробудил мой вопрос. Филипп успокоился, сознавая, какую часть своей души открыл мне; царь уронил руки и побрел к окну, якобы собираясь посмотреть вниз на темный двор.
– Все это я сделал для нее, – негромко бормотал он, так что я едва мог слышать его. – Когда я увидел ее, мне исполнилось восемнадцать, чуть больше, чем сейчас Александру. У меня не было шансов занять трон. Между мной и престолом стояли два старших брата.
Царь обернулся ко мне, лицо его исказили скорбные воспоминания.
– Она воистину околдовала меня, Орион. Я хотел положить к ее ногам весь мир. Я одолел своих братьев и стал царствовать, я разбил племена, которые терзали Македонию, сделал наше войско непобедимым. Много лет я трудился, чтобы объединить Грецию под своей властью. Все для нее, все для нее…
Мне казалось, что в голосе Филиппа вот-вот зазвучат рыдания.
– А она презирает меня, обзывает худыми словами и отказывается спать со мной. Я дал ей власть над целой страной – о чем еще можно мечтать? А она думает только о том, как посадить своего сына на мой трон –
– Она никого не любит, – сказал я. – Просто использует нас, как возница запряженных быков.
Царь посмотрел на меня здоровым глазом и долго безмолвствовал, позволив чувствам отражаться на его бородатом лице.
Наконец он мрачно сказал:
– Ступай готовиться к путешествию в Сузы… Словом, едешь вместе с этим… никак не выговорю.
Я оставил царя, погрузившегося в воспоминания о прошлом. Рассвет уже окрашивал небо. В ветвях чирикали птицы. Но я не ощущал радости. Оставалось надеяться только на то, что Филиппа не убьют до моего возвращения.
Часть вторая
Вне закона
Смерть еще не самое плохое; хуже тщетно стремиться к смерти и не обрести ее.
19
С двумя дюжинами воинов – никто из них не принадлежал к македонской знати – я отправился сопровождать Кету из Пеллы в столицу Персидского царства. Нетрудно было понять, почему Филипп подобрал простолюдинов для выполнения этого поручения. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из знатных македонцев попал в заложники к Царю Царей.
– Персидская держава очень, очень большая, – рассуждал Кету на пути в Бизантион. – Она такая большая, что у Царя Царей несколько столиц… Каждая предназначена для определенного времени года.
Больше меня интересовали познания посла о буддийском образе жизни, чем его рассказы о Персидском царстве. Я опасался за Филиппа, но рад был оказаться вдали от Олимпиады, от интриг Пеллы. Кету рассказывал мне о пути, которым можно прийти к нирване, покинув колесо жизни, и я требовал все новых подробностей.
– Путь – истинная дорога к свету, – говорил мне Кету. – Ключ к пути – отвержение всех желаний. Все желания, страсти, устремления должны быть полностью изгнаны из души. Достигший истинного бесстрастия обретает конечное благословение нирваны.
– Бесстрастия, – повторил я, признаюсь, не без сомнения.
– О да, в нем ключ к заветам Будды, – заверил меня Кету. – Причины человеческого страдания заключены в желаниях нашего тела, в иллюзиях мирских страстей.
Иллюзии мирских страстей. Почти то же самое говорил Аристотель, вспоминая слова Платона о чистых идеях, представляющих собой противоположность физическим ощущениям. Впрочем, страсти этого мира я ощущал достаточно реально.
– Если эти страсти проследить до источников, – нараспев выговаривал Кету, – окажется, что они коренятся в наших желаниях или потребностях тела. Действительно, желающий добивается желаемого даже под угрозой смерти.
– Но эти потребности неискоренимы, – возразил я. – Они – часть человеческой природы.