Орфей

Полунин Николай Германович

– Страж... Что с ней? Она... Ее?.. А Служба - это...

– Ты есть ты. Весь свой Мир на своих плечах. Жива. И конечно, уже не Страж. Просто - человек. Ей повезло. А Служба, я знаю твою неприязнь, можешь не морщиться, Служба - тоже аналогия. Весьма поверхностная, тот, кто это выдумал, поленился подумать как следует. Мы все успели в последний момент: я - распознать тебя и помочь тебе. Ты - пойти и вернуться. И возвратить...

– Перевозчик не обязан был делать для меня так много.

– Главное, как всегда, - устояли Миры. А сколько

нужно для этого сделать... Кому-то ведь может показаться несерьезным и незначительным. То ли еще скажут, если узнают. Не терзайся сомнениями, это почти всегда лишнее. Обернись и просто посмотри - разве тебе мало?

Я обернулся и посмотрел. Нет, это было немало. Это было все. Вся моя жизнь. Но обернуться еще надо было себя заставить, хотя я, конечно, знал, что оборачиваться можно.

Опираюсь спиной о твердое и угловатое. И холодное. Огромная скала перегородила узкую щель каменную, и сижу я, как крыса в крысоловке, от колючего камня оторваться не в силах. Только крысы в сужающийся ход вперед головой пролезают, покуда не застрянут, а мне отсюда дорога. Кому конец, кому начало.

Вообще все тут холодное. Все, что есть, хоть и есть немного. Ущелья стены, крошево каменное под ногами, верхние далекие края - справа острый, слева сглаженный. А может, справа сглаженный, слева острый. Путается у меня в голове пока. В себя не приду никак. Миг ведь назад всего Гордееву в морду бил. Там

в своем Мире

а через мгновение уже здесь. Значит, не врал он, когда меня подготавливал? Значит, все и есть так, как он говорил ? Значит, я найду тут кого смогу попросить? Чтобы вернули...

Небо холодное, черное. Откуда же свет? От Луны. Не вижу ее, но знаю, что и она холодная, как замороженный медный пятак. А еще сухо здесь. Будто тысячи тысяч миллиардов лет прах этот на каменном крошеве высушивали. А с ним и самый ледяной горький воздух. Не течет воздух в грудь - прорезает себе дорогу по гортани, бронхам, трахеям. Как ножами, как осколками острыми. Как ущелье это прорезано

Тэнар-тропа

Поднимаюсь. Иду. Грязно по краям тропы, кал окаменевший, мусор, лохмы волос выстриженные. Прямые, вьющиеся, белые, черные, рыжие, седые, младенческие. Густые, как войлок, тонкие, как паутинка. Там, где не втоптаны, в щебень не вбиты, в прах не перемолоты. Неприятное напоминают оттуда, из Мира моего. Ну да я неприятное еще внизу увижу, а здесь всем сюда попавшим по пряди волос отстригают. Положено. Сразу возле перегородившей скалы.

Тэнар-камня

Меня не остригли, мне не положено. Да и некому, не встречает меня никто, один по тропе спускаюсь. А тропа все шире с каждым поворотом. Но, что приметно, утоптана - так же. Никакими дорогоукладачными катками так не выутюжить. До гладкости. Только ногами человеческими, множеством неисчислимым.

Вот и лагерь внизу, крыши ветхие. Миллион лет им, а они все ветхие, ни больше ни меньше. Да какой миллион, нет здесь никакого Времени, верно Перевозчик сказал, да и сам я чувствую.

Два

каменных столба с медными кольцами. Медь с камнем срослась, не поймешь, что зеленее. Откуда столбы? Кто поставил? Никто не знает, и Перевозчик не знает. Я мимо прохожу, правую руку левой придерживаю. Все тут ледяное-холодное, кроме моей руки правой. Огнем горит, распухла, что дыня, сквозь онемение болью невыносимой простреливает все сильнее. Но я боли рад. Значит, живой я, если боль чувствую. Не то что здешние. Которые тут.

– Эй! Эй, ты откуда?

– Заворачивай, вместе на площадь пойдем!

– Смотри, смотри, новый, в последней партии такого не было!..

Я на них не оглядываюсь. Они разные, как остриженные пряди их. там, наверху, возле Тэнар-скалы. Но я дорогу к площади и без них найду. Мне рассказали. Все равно все там будут. И те, которые окликают меня, и те, которые промолчали. Которые из своих ветхих домишек, из палаток, дырявых и не очень, на улочки, на линии свои выбрались, чтобы на меня посмотреть. И те, которые внутри остались, кто уже "замедленный". "Примороженный", как тут говорят. Kтo еще говорит. И те, у кого дыхание еще паром вылетает, и те, кто дышать перестал уже. Но все они еще люди. На этом берегу. Пока.

Свет меняется. Вместо Лун - облака мерцающие. Тоже видно хорошо. Да, забыл, - Лун-то тут целых две! Над нашим берегом Реки черной, неподвижной, как вылитое стекло застывшее, и над тем. Так и говорится здесь - Тот берег. Едва различимый сверху был, с чернотой Реки сливался. Далекий. А теперь за крышами, за стенами спрятался, но направление я держу. И площадь вот.

Вроде местности полусельской. На большом довольно-таки пространстве бурьян пучками редкими, жесткими, проволочными. Деревца наподобие рябинок еще реже. Люди эти. Группами, поодиночке, как тени, перемещаются в мглистом сумраке. Погодите, быть вам еще тенями.

Почему-то лопаты у всех. На длинных черенках, белых, как свежеструганых. А сами лопатные штыки маленькие, вроде саперных. И такие же острые, полоски заточки издали видны. Тихо над площадью, мрачно. Гул только неясный: "Бу-бу-бу". Злобно так.

Возле меня, задергавшегося, на камень вросший, позеленевший, как столбы те, заглядевшегося, - сразу трое. Откуда вывернулись? Лица... морды. Тупее не придумаешь. И рука у меня из строя вышла, ее левой держать надо, а то если вниз опускаю, боль - не вытерпеть.

Средний бросается с приглушенным рычанием. Темно-рыжий ежик, харя квадратная, нечистая рубаха под кургузым пиджачком, коренастый, широченный, плечи в метр. Черт с ней, с моей правой. Навстречу ему движение, сталкиваемся, как две машины-камикадзе на автодуэли. Выбирается участок шоссе километровый, расходятся - ив лоб. На ста восьмидесяти каждый. Кто струсил, отвернул - все равно покойник, с такой скоростью не совладаешь. Или комок железа оплавленного, перекореженного тягачами растаскивают потом. Это, значит, если оба не струсили. Не успели.