Орфей
Шрифт:
***
Коттедж состоял из прихожей, двух комнат и туалетной с душевой. Другие, должно быть, такие же. Снаружи, по крайней мере, все одинаковые. Я путался первые день-два, натыкаясь на запертые двери. Это не обязательно были нежилые домики, просто оказалось, что в Крольчатнике принято запираться. Ключ от своего я тут же потерял и забыл о нем.
Я сразу прошел в туалетную, взял, что было нужно, и почти двинулся на выход, но что-то заставило заглянуть в комнаты. Не то чтобы меня привлек посторонний звук, или я заметил краем глаза детальку вроде переставленной книги, сдвинутого плаща на вешалке в прихожей. Я не успел заиметь здесь установленного порядка вещей. Внезапный позыв - за годы, проведенные в одиночестве,
Прислонившись к косяку второй комнаты, которую я называл кабинетом, я думал, что было бы очень здорово найти здесь сейчас угрожающее письмо из вырезанных газетных строк. Развалившегося в кресле наглого собеседника, что напутствовал меня перед Крольчатником, явившегося продолжать. Рыжего Хватова, решившего со мной окончательно разобраться. Хоть, черт возьми, труп в луже дымящейся крови с торчащей рукояткой ножа! Вообще, я потому и назвал эту комнату кабинетом, что тут стоял письменный стол с принадлежностями и висели полки с книгами. Я не знал, что хранится в ящиках массивных тумб стола, и не собирался пробовать ни одно из торчащих в обширном приборе перьев. Я также не сниму крышку футляра пишущей машинки скорее всего очень хорошей, решил я, увидев впервые. Я бы с удовольствием совсем не входил в эту комнату, но помимо книг здесь стояла видеодека с монитором и при ней девяносто пять - посчитал - кассет с приключениями, развлекалками, легкой эротикой и классным мордобоем. Перетаскивать все это хозяйство в спальню не хотелось.
Я стоял, смотрел, представлял себе, насколько бы мне было легче найти что угодно, но только не то, что нашел.
На грушевой столешнице, посредине, лежала готовая стопа чистой писчей бумаги, сверху два очинённых до игольчатости карандаша. Рядом точилка в виде задорного поваренка с ручной мясорубкой. Крышка одной из чернильниц в приборе откинута. С одного угла высилась расчехленная машинка, угадал я, надежнейший неподъемный "Рейнметалл" с немножко не так расположенными "э", "ы" и "ц", твердым и мягким знаками. При "Рейнметалле" тоненькая папочка с копиркой. С противоположного угла стола на вычурной решеточке стоял блестящий пузатый кофейник, и в изящном лоточке под ним догорала таблетка сухого спирта.
"...Позвольте пригласить вас на тур, графиня?
Ах, нет, я уже обещала эту мазурку князю.
Что такое, графиня? Что я слышу? Ему? Мазурку, которая по праву принадлежит мне?! Стреляться! Стреляться!.."
Так и не переступив порога кабинета, я повернулся и пошел из дому. Мне очень хотелось смести все со стола, рвать занавеси, бить, крушить, но я не сделал этого.
"...Куда же вы, граф? Как же дуэль?.."
Не-ет, господа аристократы, уж лучше я пойду валять дурака. Как все.
***
Полку нашего прибыло. За четвертым придвинутым столиком Кузьмич, пошевеливая седенькой эспаньолкой, деликатно кушал сливки с сухариками. Снежные локоны Кузьмича ниспадали на бархатную блузу, круглая шапочка возлежала на челе со старческими веснушками. Правдивый держал перед собой полный стакан чаю на тыльной стороне ладони.
– ...и когда трэтий джигит сэл на самого га-аря-чего коня, взал самую острую саблу и на всом скаку разрубил самое ма-алэнькое яблоко на голове Тамары, с головы ее нэ упал ны а-адын волос! Но и этого джигита Тамара прыказала сбросить в пропасть. Он крычит: "За что?!" А она ему: "За компанию, да-ара-гой, за компанию..." Так выпьем же з-за компанию!
– И Правдивый обрушил в себя полный стакан.
– О, Игореха!
– сказал он сырым голосом.
– Принес?
Я уселся на место. Сема прятал глаза, но не мог не возвращаться к моему оттопыренному карману. Щеки его пылали под щетиной, уши торчали ломтиками августовского помидора.
– А что, Санек, и ты будешь?
– спросил я невинно.
– Здравствуйте, Кузьма Евстафьевич.
– Добрейшее утро, Игорь Николаевич, добрейшее утро,
– Да чтобы мне кардан в жо...
– Правдивый поперхнулся чаем. Стрельнул глазами в сторону Ларис Иванны. Та цвела, наблюдая и слушая.
– Я извиняюсь. Нет, я насчет Шмули нашего. За другана беспокоюсь. Что, Шлемка, трясет тебя после вчерашнего-то "Поморинчика"?
– Самуил Израэлевич, почтеннейший, да кто же вам сказал, что взвесь следует кипятить? Да, в состав большинства зубных паст входят спиртсодержащие разбавители, но при кипячении этиловые молекулы разваливаются, только и всего. И ожидаемый, э-э... эффект нулевой. Я так полагаю, суспензию следовало отстоять, а уж потом, э-э... употреблять. И только жидкую фракцию, а не как вы, право, да еще в таких количествах... Я вновь встал. Откашлялся.
– Сегодня у нас два виновника торжества. Именинник (кивок Правдивому) и счастливый победитель (Семе). Да! И третья - виновница... а где? А, вижу, вижу.
Мертвая бабочка была уложена на блюдце и выставлена ко всеобщему обозрению. Я продолжил:
– Позволю себе несколько слов. Присутствующим памятны горячие дискуссии, гремевшие в этих стенах по поводу неприсутствия на территории Крольчатника представителей так называемого третьего царства. В силу обстоятельств я смог принять участие лишь в самых последних из них, хотя самый факт, точнее, артефакт, а еще точнее, феномен, меня, безусловно, потряс с моих первых шагов по этой гостеприимной земле. Потрясает он меня и теперь. Помнится, был высказан широчайший диапазон мнений от самых позитивных по поводу отсутствия кровососущих и жалящих ("Да-да, милый Игорь, это же такая гадость, фу!") до самых пессимистических в связи с аномальным нарушением биоценоза ("Вот именно, почтеннейший Игорь Николаевич, погибающие деревья - это, знаете ли..."), а также строился ряд головокружительных гипотез, включая вмешательство инопланетных сил ("А чего ты, Игореха, ты эту, фантастику-то, почитай. Этот, как его... Или эти два, тоже..."). При искреннем уважении к присутствующим, которые авторитетны для меня уже тем, что наблюдали явление гораздо дольше, я позволил себе усомниться, имеет ли место идеальный феномен, феномен в абсолюте, или же асимптотически феноменальная флуктуация? Не далее как вчера после ужина мною было заключено пари с Сем... уважаемым Самуилом Израэлевичем в присутствии не менее уважаемого Александра Правдивого, любезно согласившегося быть нашим секундантом. Так сказать, "сина ира эт студио". Сегодня же пари Самуилом Израэлевичем выиграно, чем и обуславливается передача ему сейчас при всех пинты этой восхитительной и во всех отношениях ароматной субстанции. Бери, Сема, это законное твое! Распоряжайся по своему усмотрению!
Во как сказал, во как могу. И на стол поставил то, что с собой принес. Раскланялся. Сел.
Правдивый стукнул захлопнувшимися челюстями, снова распахнул: "Трепло". Ларис Иванна послала воздушный поцелуй и пропела: "Браво, браво!" Одна рука у нее по-прежнему оставалась вытянутой под столом, вплотную к руке ее бледного соседа. Кузьмич подвигал эспаньолкой и сказал:
– Простите, я как-то недопонял, почтеннейший, позиций сторон в споре. Вы доказывали, что - да, или вы доказывали, что - нет?
– Неважно. Главное, выиграл - он. Правдивый, подтверди.
– А! Игореха Шмульке флакон обещал за любую насекомую. Только эту дохлую ветром принесло, точно говорю. Нет, ну ты, Кузьмич, сам, что ль, не знаешь, что не бывает у нас этого добра? А там как хотите.
Правдивый со слезой отпил чаю, а Сема, очарованный, смотрел. На нее. Хрустальную. Резную. Играющую гранями. Практически непочатую и от полноты содержимого нежно-топазовую. С белой пластмассовой крышечкой. Потом словно проснулся. Опять покраснел, сцапал бутылочку и бормоча: "У меня, видите ли, раздражение, здесь такие ужасные станки, по-человечески и не побреешься..." - устремился наружу.