Орфей
Шрифт:
А что не увидеть тебе Миров других и не измыслить даже - то не горюй. В этом тебе возвращено все, чтобы отыскать то самое счастье, про которое всем известно и которого ни у кого нет.
Или создать, как ты это умеешь, Певец, верно?
Дверь скрипнула, и звук я ощутил как хрустящий вкус. Ослепительная темнота вдруг запульсировала в такт ударам сердца. Бледно-голубой шершавый звон, источая запах лаванды, сопровождал каждое движение. И как пароль, известный одному лишь мне и еще ТЕМ, кто мне его прислал, прозвучало зелено-рыжее: "О, Эжени".
Милый, ничуть не смешанный синестезией
– Ты?.. Гарька мой, Гарька. Что же ты стоишь на пороге? Входи скорей. Что ты здесь делаешь? О чем ты думаешь?
о Перевозчике
услышал я и повторил, чтобы это было слышно и понятно в Мире:
– О Перевозчике.
Эпилог
Сегодня 1 января 1999 года. Первый день последнего года тысячелетия. Условность, конечно. И уже ошибка - следующий век начнется не через год, а через два, не 1 января 2000-го, а 1 января 2001-го. На то он и первый год, чтобы с него начиналось. Но пусть уж останется так.
Зимой мои солнечные часы перебираются с книжных полок на бок печки. В Доме очень светло от яркого дня за окном и пахнет елкой. Я сам ее срубил и поставил вчера, а Ежик нарядила. Она что-то делает в прихожей. Надо сказать, чтобы меньше возилась на холоде, простужаться ей совсем ни к чему. Этот год должен быть для нас счастливым - ведь в нем сплошные девятки.
Новые коттеджи укрыты свежим толстым слоем снега. Из окна с моего рабочего места мне видны только три, но я знаю, что и четыре других тоже. Снег блестит и искрится. Меж домами он также нов и нетронут, за исключением второго отсюда, где жила Ксюха и перебравшийся к ней после того, как остался один, Юноша. Эти уехали последними, но и там едва намеченные тропки почти сглажены прошедшими за декабрь снегопадами.
Да, они разъехались. Все. Я так им ничего и не сказал, только следил, чтобы никто из них не покинул наш лес с Домом раньше известного одному мне срока. Проще всего было с Кузьмичом, так как его дата была самой первой и прошла благополучно еще летом, когда все тут утрясывалось и никто ничего толком не понимал. У Кузьмича оказались родственники, которым он просто позвонил. Не сказал бы я, что крупные коллекционеры и их близкие имеют сильно роскошные выезды. Скромный "мерседесик".
Зато за Ларис Иванной прислали целую кавалькаду. Ее Марика я так воочию и не увидел. Сему, при котором безотлучно пребывала Н.Н., пришлось до середины октября поить, но в меру. Юноше я самолично еще раз разбил физиономию, когда он взъерепенился и заявил, что тоже здесь сидеть не намерен. Мне пришлось действовать одной левой, но с ним я справился. Пообещал, что Новый год он может встречать где ему заблагорассудится. А на душе было скверно.
Мне сильно помогал Хватов, пока был жив. Видимо, тоже получил инструкции. От Перевозчика либо еще кого-то. Но и они его не уберегли. Почтальон, который носит нам газеты и журналы, два месяца назад сообщил, что "товарищ-то ваш, что к вам все ездит, на машине разбился, да, насмерть, тут недалеко, за Васильками". У Присматривающих были длинные руки.
Впрочем, я не знаю. Думаю, распущен был наш так и не состоявшийся новый Крольчатник тоже не без их ведома. Как не знаю ничего о дальнейших судьбах всех тех, кто ушел.
Мы с Ежкой живем хорошо. Кое-чего в запасы на зиму я получил еще от Хватова, кое-что прикупил, кое-что дал осенний лес. Огород будет у нас в следующий сезон, в этом, наступившем году.
Иногда в лесу я встречал следы побывавших людей. Люди стояли палатками далеко в глубине, подходили к опушке у Дома и других, подолгу наблюдали. Никогда не выходили из леса. Это быстро кончилось, и, наверное, теперь, чтобы видеть нас, им просто не требуется находиться рядом. Я не возражаю. Между прочим, почтальоном тут высокий молодой парень, и выговор у него не местный. Не лень же ему отмахивать лишний крюк. С ним у нас молчаливый договор, я только знаю, что зовут Сашей.
В освободившиеся дома желающих вселиться, по-видимому, нет. Впрочем, это будет видно весной. Но мне представляется, что их так и не найдется. Хотя дома очень хорошие. И бесплатно.
Наступил новый год, и все знают и помнят, что было в году прошлом. Каюсь, я не очень обращал внимание на газетную шумиху и сообщения новостей, принимавшие в какой-то момент привкус паники. Мне было не до того. Правда, я просмотрел еще разок прихваченный Ежкой экземпляр романа. Ну, может быть... Как-то стало мне это безразлично..
Машинка, бумага, все необходимые принадлежности - одно из последних, что привез Хватов. Новый письменный стол себе я сделал, проводив Сему с Наташей Нашей. Вчера Ежка закончила читать все написанное здесь. И стала наряжать елку.
– Как ты думаешь, Гарь, если бы ты тогда не выдумал, что Правдивого вызывают, он бы мог оказаться здесь вместе со всеми? И уехать потом, как они?
Можно подумать, я не спрашивал самого себя о том же. Сколько раз. Слово написанное и слово произнесенное. Как с этим разобраться? Я - не могу.
– А то, что они остались в Мире и показанное тебе не случилось, вдруг это как-то повлияет? Ведь если все пошло не по предназначенному? А ты был совершенно уверен, что, оказавшись здесь, с тобой, с Домом, они смогут предопределение обмануть? Что Дом приютит и их?
Я достал свою старую рубашку. Вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок плотной желтоватой бумаги "верже".
– Я записал их даты. Вообще записал все, что увидел про них в том "накате". Дословно. Записывая, как мог отчетливее представлял себе, как все это происходит. Мне было нетрудно, это у меня хорошо впечаталось.
– Но тогда?.. Я не понимаю.
– Вспомни, Ежа, до чего все эти... ну, кто изучал, додумались в отношении меня. Что ничего специально я предсказать и создать не могу. Что все происходит помимо и вопреки моей воле. А тут уж я постарался включить волю на полную катушку. Только и надеясь, что сработает наоборот. Перевозчик, знаешь, Перевозчиком...
– Господи, Гарька, какой ты врун. Как тебе жить с этим, Гарька мой... Ну а все-таки? То, что они остались? Ведь Мир...
– Богу, Ежа, богово, Перевозчику перевозчиково, а Миру... Все живы, все здесь. А там как-нибудь расхлебаем.