Орфей
Шрифт:
— Мне кажется, следовало сразу говорить со мной прямо. Не прикидываться эмиссаром… чего-то здешнего. Объяснить, рассказать, как рассказали мне перед моим путем за Реку. Я бы понял.
— Неужели? И я получил бы по физиономии гораздо раньше, ты это хочешь сказать?
— Тогда бы не было причины лезть в физиономию.
— Возможно. Но и веры бы мне не было никакой. Убеждают лишь чудеса творимые, я так когда-то сказал. Или тоже не я, тоже ты?
— Аналогии, которые выдает подсознание… Насколько далеко от того, что я видел и где побывал, существующее там на самом деле? Что было настоящим, а что представленным
— А вот там все было совершенно конкретно. Ты увидел все так, как есть. Река непреложна, как непреложен дальний путь каждого, кому дано побывать за Рекой и вернуться. Я не мог ничего сказать тебе сразу еще и потому, что не был в тебе уверен. Тебя нужно было срочно убирать на Территорию, потому что искажения вокруг тебя шли чаще и чаще, ты чувствовал и сам. А Страж заметить тебя не мог, и если бы даже получил о тебе приказание, без моего присутствия ничего не мог бы поделать, ведь тебя требовалось и пропустить обратно. Ты, как сущность, целиком принадлежащая своему Миру, Стражу Службы Спасения Всех Миров не подвластен.
— Страж… Что с ней? Она… Ее?.. А Служба — это…
— Ты есть ты. Весь свой Мир на своих плечах. Жива. И конечно, уже не Страж. Просто — человек. Ей повезло. А Служба, я знаю твою неприязнь, можешь не морщиться, Служба — тоже аналогия. Весьма поверхностная, тот, кто это выдумал, поленился подумать как следует. Мы все успели в последний момент: я — распознать тебя и помочь тебе. Ты — пойти и вернуться. И возвратить…
— Перевозчик не обязан был делать для меня так много.
— Главное, как всегда, — устояли Миры. А сколько нужно для этого сделать… Кому-то ведь может показаться несерьезным и незначительным. То ли еще скажут, если узнают. Не терзайся сомнениями, это почти всегда лишнее. Обернись и просто посмотри — разве тебе мало?
Я обернулся и посмотрел. Нет, это было немало. Это было все. Вся моя жизнь. Но обернуться еще надо было себя заставить, хотя я, конечно, знал, что оборачиваться можно.
Опираюсь спиной о твердое и угловатое. И холодное. Огромная скала перегородила узкую щель каменную, и сижу я, как крыса в крысоловке, от колючего камня оторваться не в силах. Только крысы в сужающийся ход вперед головой пролезают, покуда не застрянут, а мне отсюда дорога. Кому конец, кому начало.
Вообще все тут холодное. Все, что есть, хоть и есть немного. Ущелья стены, крошево каменное под ногами, верхние далекие края — справа острый, слева сглаженный. А может, справа сглаженный, слева острый. Путается у меня в голове пока. В себя не приду никак. Миг ведь назад всего Гордееву в морду бил. Там
в своем Мире
а через мгновение уже здесь. Значит, не врал он, когда меня подготавливал? Значит, все и есть так, как он говорил? Значит, я найду тут кого смогу попросить? Чтобы вернули…
Небо холодное, черное. Откуда же свет? От Луны. Не вижу ее, но знаю, что и она холодная, как замороженный медный пятак. А еще сухо здесь. Будто тысячи тысяч миллиардов лет прах этот на каменном крошеве высушивали. А с ним и самый ледяной горький воздух. Не течет воздух в грудь — прорезает себе
Тэнар-тропа
Поднимаюсь. Иду. Грязно по краям тропы, кал окаменевший, мусор, лохмы волос выстриженные. Прямые, вьющиеся, белые, черные, рыжие, седые, младенческие. Густые, как войлок, тонкие, как паутинка. Там, где не втоптаны, в щебень не вбиты, в прах не перемолоты. Неприятное напоминают оттуда, из Мира моего. Ну да я неприятное еще внизу увижу, а здесь всем сюда попавшим по пряди волос отстригают. Положено. Сразу возле перегородившей скалы.
Тэнар-камня
Меня не остригли, мне не положено. Да и некому, не встречает меня никто, один по тропе спускаюсь. А тропа все шире с каждым поворотом. Но, что приметно, утоптана — так же. Никакими дорогоукладачными катками так не выутюжить. До гладкости. Только ногами человеческими, множеством неисчислимым.
Вот и лагерь внизу, крыши ветхие. Миллион лет им, а они все ветхие, ни больше ни меньше. Да какой миллион, нет здесь никакого Времени, верно Перевозчик сказал, да и сам я чувствую.
Два каменных столба с медными кольцами. Медь с камнем срослась, не поймешь, что зеленее. Откуда столбы? Кто поставил? Никто не знает, и Перевозчик не знает. Я мимо прохожу, правую руку левой придерживаю. Все тут ледяное-холодное, кроме моей руки правой. Огнем горит, распухла, что дыня, сквозь онемение болью невыносимой простреливает все сильнее. Но я боли рад. Значит, живой я, если боль чувствую. Не то что здешние. Которые тут.
— Эй! Эй, ты откуда?
— Заворачивай, вместе на площадь пойдем!
— Смотри, смотри, новый, в последней партии такого не было!..
Я на них не оглядываюсь. Они разные, как остриженные пряди их. там, наверху, возле Тэнар-скалы. Но я дорогу к площади и без них найду. Мне рассказали. Все равно все там будут. И те, которые окликают меня, и те, которые промолчали. Которые из своих ветхих домишек, из палаток, дырявых и не очень, на улочки, на линии свои выбрались, чтобы на меня посмотреть. И те, которые внутри остались, кто уже «замедленный». «Примороженный», как тут говорят. Kтo еще говорит. И те, у кого дыхание еще паром вылетает, и те, кто дышать перестал уже. Но все они еще люди. На этом берегу. Пока.
Свет меняется. Вместо Лун — облака мерцающие. Тоже видно хорошо. Да, забыл, — Лун-то тут целых две! Над нашим берегом Реки черной, неподвижной, как вылитое стекло застывшее, и над тем. Так и говорится здесь — Тот берег. Едва различимый сверху был, с чернотой Реки сливался. Далекий. А теперь за крышами, за стенами спрятался, но направление я держу. И площадь вот.
Вроде местности полусельской. На большом довольно-таки пространстве бурьян пучками редкими, жесткими, проволочными. Деревца наподобие рябинок — еще реже. Люди эти. Группами, поодиночке, как тени, перемещаются в мглистом сумраке. Погодите, быть вам еще тенями.