Орфей
Шрифт:
— Александр Андреевич Правдивый скончался через двадцать минут после выхода с Территории. Ничем не спровоцированный общий инфаркт.
Я сглотнул. Значит, когда мы говорили о нем… когда я читал его записку — уже. В коридоре продолжала ярко гореть лампочка.
— А это? Не от него? Фу ты, заморочили они мне… Я так и знал, что никакие это не чудеса! Пр-ридурки. Саня, Саня…
— Это от меня пока, — невозмутимо сказал Гордеев. — Точнее, через меня от… но мы успеем об этом. Феномен Правдивого, как и твой, уникален. С ним работали уже три года. Рабочее название — «Светлый Круг». По-моему, что-то литературное, ты, может, вспомнишь,
— Погружениях?..
— «Накаты», называешь их ты. Ты думал, это я помогал? Впрочем, ты так не думал… Люди из Сектора… хотя ты этого и не знаешь… в общем, с ним работали очень плотно, пока я не вытащил его на Территорию. Тоже не без помощи одной из здешних контор. У вас теперь много…
Снова — «ваших», «у вас здесь». Кто вы, доктор Зорге? Начхать мне на тебя, кто ты там.
— А началось у Правдивого, между прочим, с глубочайшей личной трагедии. Он потерял всю семью, жену и трех дочек, в Сумгаите. Тогда и… Короче говоря, без Правдивого в Крольчатнике становится туго. Ну, да тебя это не касается.
— Снова вывезете?
— Зачем? Сам уйдешь. Сейчас пока рано. Сейчас тебе уходить отсюда пока не с кем. Подожди.
Говоря, Гордеев уставился невидяще в точку повыше моего правого плеча. Я встал, сходил набрал воды, принес стакан ему.
— Остыньте. В Крольчатнике очень нездоровая атмосфера. На глазах сходят с ума даже инфильтраты. Что это за термин — инфильтрант? То, что сегодня мне показывали во сне — вы или кто еще, — это что, действительно все так и происходило?
— Каждого из них ждет за Воротами неизбежное. Барабанов не мистифицировал тебя, а остальные не подыгрывали ему. Все так и есть.
— Ну да, — сказал я зло. — Вроде как с вашей липовой гибелью. Это-то к чему было разыгрывать, не пойму. Разве что какие-то тут ваши дела, своих за нос водить пытаетесь. А они вас.
Он посмотрел на стакан в своей руке. Вода за прозрачным тонким стеклом вдруг помутнела, пробежала быстрая неясная рябь, и стакан с негромким звуком покрылся трещинами. Донышко отвалилось, полетели осколки. На столик перед Гордеевым упал, стукнув, толстенький цилиндрик льда.
— Красиво, — сказал я, и не пытаясь бороться с вернувшимся ознобом. — Даже в комнате похолодало. Видите, как дрожу?
— Подожди, Игорь…
Он устремился к выходу, я потрогал ледяной кусок, поставил его стоймя среди осколков стекла. Насквозь промерз, и верхний торец горочкой. Хлеб в камень, вино в уксус. Пятью хлебами две тысячи человек. Но без Правдивого нам — худо… Над Крольчатником рассвет.
Гордеев перегнулся через перила крыльца, заглядывал влево, где ближайшая внешняя стена. Мне показалось, что потягивает дымом.
— То, что ты видел, происходило в действительности. Только сутки назад. Сместилось, понимаешь, в реальном Времени твое восприятие. Инфильтрант — это такое вроде бы сильно умное обозначение, чтобы не употреблять расплывчатое «Пришелец». Оно слишком обязывает. Сразу надо отвечать,
Он все смотрел туда, а потом снова стал как будто прислушиваться к чему-то, одному ему слышимому. Меня эта пантомима в восторг не привела.
— Проклятое аристократическое воспитание, — говорю, — Пажеский корпус, Царскосельский лицей. На брудершафт выпить нечего, последнюю воду вы заморозили. Вы всегда понимаете буквально? Строительство по раннему утру молчало. Зато где-то далеко позади за стеной несся невнятный шум, как от нескольких мощных двигателей. На дорожке, что впадала дальше в главную аллею, показалась Ксюха. Она быстро шла ко мне. Увидев нас с Гордеевым, встала как вкопанная, замерла на секунду в движении, а потом развернулась и пропала за соснами. Я и помахать ей не успел. Платье мелькнуло светлое.
— Что там происходит?
— Вот что, Игорь. Боюсь, даже с вашими новыми знаниями вы все равно отнесетесь предвзято. (Ага, вежлив опять! А нечего ко мне в друзья набиваться. Я же не набиваюсь.) Но и теперь, когда вы знаете обо мне многое, я готов повторить, что говорил в нашу первую встречу: я действую как частное лицо с вами. Мотивы мои совершенно личные. Конечно, я не из праздного любопытства лез к вам в душу грубыми руками. Но и не из одной своей корысти.
— Происходит там что?
В южной стороне звонко щелкнуло, гул пронесся по соснам. Снова пахнуло дымом, уже отчетливее. С южной стороны — Ворота.
— Пока я здесь, никто сюда не попадет, — сказал Гордеев. — Не обращайте внимания, к вам это не относится.
— Что — это? Охрана получила приказ на ликвидацию? Восставшие народы взяли нас в осаду?
— К сожалению, Игорь, не получается все сделать так, как я намечал. Кое-что я все-таки успею сказать. Считайте бредом, если угодно, но выслушайте хотя бы и попытайтесь найти хоть одно логическое несоответствие. Вам сказали правду…
— Слушайте, Михаил Александрович, или как вас. Что у вас, задание не ладится? Что вы ко мне с сумасшедшими фантазиями лезете? Еще раз говорю: я не стану для вас больше ничего делать. Как хотите без меня обтяпывайте. Пусть даже вы этот… инфильтрант. Я не страдаю болезненным любопытством. И уйдите, Гордеев. Слышите, уйдите. Серьезно вам говорю. Пусть будет, что будет.
— Хорошо, для меня вы ничего делать не будете. Вы даже работать не начали, хотя предложения были самые прямые. Вам плевать, что с вами и с тем, что вас окружает, начинает твориться, когда вы загоняете себя в свой добровольный скит. Наслаждаетесь самокастрацией. Вас очевидные факты вокруг не убеждают. Но в своих собственных интересах вы пошевелиться-то можете? Теперь, когда предоставляется возможность?
Что-то в его голосе заставило меня промолчать. Я только крепко взялся за деревянную планку перил.
— Не будете — для меня. Кем бы ни считали. Но для себя-то согласны?
— Вы же знаете. — Он не расслышал, я повторил громче: — Вы знаете, вам известно, что случается, когда я пишу. Что никогда не сбывается, что я задумываю нарочно. Я бы тогда… — мне не хватило дыхания. — Может быть, я виноват. Но я получил сполна уже. Не с избытком ли на одну-единственную бумаге маральную душу?
Еще звонкий удар, теперь слева, из-за восточной стены. Еще гул, еще дым. Похоже, и верно, осада. Штурмуют стены?