Орфей спускается в ад
Шрифт:
Шеннон. Да, народу битком! А у двери прямо толпа! (Глуховатый старик не слышит его слов.)
Нонно. Если тут есть коктейль-бар, Ханна, нам надо… сперва там… поработать. Куй железо, пока горячо, хо-хо-хо, пока горячо… (Это походит на бред, и лишь сильная женщина вроде Ханны может сохранять внешнее спокойствие.)
Ханна. Он принимает вас за меня, мистер Шеннон. Помогите ему сесть в кресло. Побудьте, пожалуйста, с ним минутку, я…
Она отодвигается от стола и дышит так, словно ее только что спасли
Шеннон (подходя к Ханне). Зачем вы так часто и тяжело дышите?
Ханна. Кто-то выпивает рюмку, кто-то принимает таблетку, а я просто делаю несколько глубоких вдохов.
Шеннон. Вы слишком себя накручиваете. Для такого старика, как ваш дедуля, это совершенно естественно.
Ханна. Знаю, знаю. За последние несколько месяцев у него не раз случались, как вы их называете, «церебральные дисфункции». До недавнего времени он держался прямо молодцом. Приходилось предъявлять его паспорт, чтобы доказать, что он старейший в мире пишущий поэт. Дела шли прекрасно. Мы покрывали все расходы и даже откладывали! Однако… когда я заметила, что он сдает, то попыталась уговорить его вернуться в Нантакет, но маршруты выбирает он. Дедушка заявил: «Нет, в Мексику!» И вот мы тут, на продуваемом всеми ветрами холме, словно два пугала… Автобус из Мехико-Сити сломался на высоте четырех с половиной километров над уровнем моря. И, по-моему, именно тогда с ним случилась последняя «церебральная дисфункция». Дело не в ослаблении слуха и зрения… но меня просто убивает спутанность мыслей, потому что до самого последнего времени у него была на удивление ясная голова. Но вчера в Такско… Я потратила почти все, что у нас было, на его кресло-каталку, а он по-прежнему настаивал, чтобы двигаться дальше, пока не доедем до моря… колыбели жизни, как он его называет… (Она внезапно замечает Нонно, безжизненно обмякшего в кресле. Резко вздыхает и тихо идет к нему.)
Шеннон (мексиканцам). Servicio! Aqui! [27] (Его приказной тон оказывает действие: им подают рыбу.)
Ханна. Какой же вы добрый. Не знаю, как вас и благодарить, мистер Шеннон. Сейчас я его разбужу. Нонно! (Негромко хлопает в ладоши у него над ухом. Старик просыпается и смущенно хмыкает.) Нонно, полотняные салфетки. (Достает салфетку из кармана блузы.) Понимаете, я всегда ее с собой ношу на случай, если попадутся бумажные салфетки…
27
Подавайте! Сюда (исп.).
Нонно. Чудесное здесь местечко… Надеюсь, тут все «а-ля карт», Ханна. Хочу съесть очень легкий ужин, чтобы в сон не тянуло. Хочу потом поработать. Думаю, здесь закончить стихотворение.
Ханна. Нонно! У нас здесь появился друг. Нонно, это преподобный мистер Шеннон.
Нонно (стараясь справиться со смущением). Преподобный?
Ханна (кричит). Мистер Шеннон – священник епископальной
Нонно. Служитель Божий?
Ханна. Служитель Божий, в отпуске.
Нонно. Ханна, скажи ему, что я слишком стар для крещения и слишком молод для похорон, но вот для женитьбы на богатой вдове очень даже упитанный и достойный сорокалетний женишок.
Нонно в восторге от своих шуток. Так и видишь его обменивающимся любезностями с множеством сидящих в креслах-качалках постояльцев летних пансионов на рубеже веков и с профессорскими женами в небольших колледжах Новой Англии. Но теперь его желание быть любезным, его игривые манеры и «бородатые» шутки выглядят трогательно-гротескно. Но Шеннон не возражает. Старик затрагивает в нем нечто выходящее за рамки озабоченности самим собой. Эта часть картины, играемой в ритме «скерцо», обязательно сопровождается звуками ветра на вершине холма, во время сцены мы слышим, как ветер с моря постепенно крепчает, захлестывает холм и тропический лес, а вместе с ним в небесах видны отблески молний.
Нонно. Но очень немногие дамы пересекают сорокалетний рубеж, если верить им на слово, хо-хо! Попроси его… благословить трапезу. Мексиканские блюда нужно благословлять.
Шеннон. Сэр, благословите вы. Я сейчас. (У него лопается шнурок на ботинке.)
Нонно. Скажи ему, что я соглашусь при одном условии.
Шеннон. При каком, сэр?
Нонно. Что вы составите компанию моей дочери, когда я после ужина удалюсь к себе. Я ложусь спать с курами, а встаю с петухами, хо-хо! Значит, вы служитель Божий. Женаты или холосты?
Шеннон. Холост. Ни одна разумная и цивилизованная женщина не пойдет со мной под венец, мистер Коффин.
Нонно. Что он сказал, Ханна?
Ханна (смущенно). Нонно, благословляй.
Нонно (не слыша ее). Я называю ее дочерью, но на самом деле она дочь моей дочери. Мы заботимся друг о друге с тех пор, как ее отец и мать погибли в первой автокатастрофе за всю историю острова Нантакет.
Ханна. Нонно, благословляй.
Нонно. Она не современная вертихвостка, не современная и хвостом не вертит. Ее воспитали быть прекрасной женой и матерью. Но… я старый эгоист и поэтому держу ее при себе.
Ханна (кричит ему в ухо). Нонно, Нонно, благословляй!
Нонно (с трудом поднимаясь на ноги). Да, благословить. Благослови трапезу сию на пользу нашу, а нас на служение Тебе. Аминь. (Снова опускается в кресло.)
Шеннон. Аминь.
Мысли у старика начинают путаться. Голова его клонится вниз, он что-то бормочет себе под нос.
Шеннон. А стихи у старика ничего?
Ханна. Дедушка был довольно хорошо известен перед Первой мировой войной и вскоре после нее.
Шеннон. Выступал в низшей лиге, да?
Ханна. Да, в низшей лиге, но его духу позавидовала бы высшая лига. Я горжусь, что я его внучка… (Достает из кармана пачку сигарет и тут же прячет ее обратно.)