Орда
Шрифт:
«Это добрый знак», – подумал я и решил развить эту тему дальше. Не стал рассказывать правду смутьянам о пройдохе месье Бопре, который меня толком ничему и не научил, а только лакал наливку бутылями да по девкам бегал.
– По-французски говорю сносно. По-немецки похуже, но со словарем переводить умею, – соврал я.
Благо, проверить мои слова в этом обществе, похоже, никто не мог. Бородатый передвинулся блшке к своему царю и что-то тихо прошептал ему на ухо. Главарь отрицательно покачал головой. Но борода, видать, был ему близким человеком и еще раз, настойчивее попросил предводителя, сказав ему при этом что-то приятное. Лицо самозванца просветлело, и он во весь голос объявил:
– Радуйся,
Стражники вывели меня в сени, где уже поджидал нас отец Герасим. Он перекрестил меня двумя перстами и пролепетал:
– В рубашке ты, Петр Андреевич, родился. В рубашке. Надо же, самому царю перечить вздумал. Христом Богом заклинаю, не делай больше так. Ладно, сейчас обошлось. Но всегда везти не может. Гонор свой поумерь. В Московии этого не любят. Люди там могут показаться тебе малообразованными, зато они честные и открытые. И не смотри ты на меня букой. Попадешь за Каменный Пояс, сам все поймешь. А за Марию Ивановну не беспокойся. Я ее за свою племянницу выдал. Мы с попадьей за ней присмотрим. А теперь ступай. Да поможет тебе Бог!
Ночь я провел в своей комнате. Как это ни странно, несмотря на все пережитые в минувший день испытания, я, лишь прикоснувшись к постели, забылся мертвецким сном. Разбудил меня вкрадчивый голос Савельича:
– Батюшка Петр Андреевич, вставайте. За вами пришли.
Наскоро умывшись, я накинул шинель и вышел во двор. Меня дожидалась длинная татарская кибитка, рядом с которой прохаживался уже знакомый мне Василий Афанасьевич Асташев.
– Долго почиваете, господин учитель, – укорил меня воевода. – Солнце уже высоко. А нам надо засветло до Оренбурга добраться. Забирайся в повозку. Поехали.
В этот момент из дома выскочил Савельич с чемоданом и огромным узлом, в который были собраны все мои пожитки. Бедняга, наверное, всю ночь не спал, укладывал вещи. Но Асташев приказал вознице трогаться. Я попытался было возразить, что мне уезжать без слуги и вещей не с руки. Но воевода сердито ответил, что дорога нам предстоит дальняя, и лишняя поклажа не нужна, лошадям и без того несладко придется.
Последнее, что мой взор запечатлел в Белогорской крепости, был старый слуга, растерянно стоявший посередь улицы с чемоданом и узлом и провожавший взглядом сани.
Он вообще спал чутко, по-собачьи. И едва в дверь постучали, Киреев тут же вскочил со скрипучего дивана и, как был, в одних плавках, поплелся открывать. На пороге стояла соседка по этажу из тридцать пятой комнаты Любка Каштанова, разбитная бабенка с выкрашенными под Пугачеву рыжими волосами и такого же неопределенного возраста. Однажды по пьяному делу у него случилась с этой дамой романтическая связь на одну ночь. Однако с тех пор она считала себя вправе в любое время суток беспокоить бывшего любовника, чтобы одолжить у него денег на выпивку или на сигареты.
– Володенька, я тебя не разбудила? – наивным голосом спросила она.
Киреев посмотрел: будильник на кухонном столе показывал десять минут шестого утра. Мужчина сладко зевнул, прощаясь со сном, и ответил:
– Мне все равно пора вставать. Хотел контрольные с утра проверить.
Любка сразу повеселела. От былой вкрадчивости не осталась и следа.
– Вовочка, выручай, – прощебетала она. – Понимаешь, я тут с человеком одним познакомилась. Серьезный такой, обстоятельный. Водителем на маршрутке работает. В гости его пригласила. И надо же, какая дура, купила всего одну бутылку водки. Он ее выпил – и ни в одном глазу. Уже утро скоро, а мы все сидим, за жизнь разговариваем. Прямо детский сад и только. А у меня, как назло, деньги кончились. Я же еще закуски всякой накупила. Лучше бы лишнюю бутылку взяла. Займи, пожалуйста, сотню. Я тебе на следующей неделе обязательно отдам.
– Да нам тоже в школе зарплату задержали. У меня у самого негусто, – попробовал возразить Киреев.
Но от Любови не так просто было отвязаться.
– Ну хотя бы полтинник, – взмолилась женщина. – Можно сказать, судьба решается. Я мигом слетаю в киоск и обратно.
Владимир понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и полез во внутренний карман видавшего виды пиджака. Достал оттуда потертый бумажник, аккуратно отсчитал из него пять десятирублевых купюр и протянул их Любаше. Та, пожелав ему хорошей жены, растаяла в предрассветных сумерках общежитского коридора.
После выплаты очередной контрибуции Киреев больше не смог заснуть. Ему вспомнился сон, который прервала Любка.
«Опять про пугачевский бунт. Так и свихнуться недолго», – подумал он.
«Роль сибирского казачества в крестьянском восстании под предводительством Емельяна Пугачева» – такова была тема его кандидатской диссертации, которую он должен был защитить этой осенью. Однако, чем больше времени Владимир просиживал в библиотеках и архивах, чем больше накапливал фактов по теме своей кандидатской, тем больше у него возникало вопросов. Крестьянский бунт, как описывала события 1773–1775 годов на Урале и Волге традиционная историческая наука, в его видении перерастал рамки пусть даже очень большого восстания, а приобретал очертания крупномасштабной военной кампании, в которой противостояли друг другу две мощные армии – регулярная романовская и вольная казачья. На этой войне была своя линия фронта, стратеги с разных сторон разрабатывали планы наступлений и контрнаступлений, оценивали диспозицию своего войска и армии противника. В общем, в результате трехлетней научной работы Киреев пришел к выводу, что это была настоящая гражданская война двух противоположных идеологий – прозападной, крепостнической, которую исповедовала и насаждала династия Романовых, и казацкой вольницы, особенно в восточных губерниях империи.
С этим никак не мог согласиться его научный руководитель профессор Могилевский, ярый сторонник официальной точки зрения по этому вопросу. Как ни убеждал его Владимир, что многие факты «пугачевского восстания» подтасованы, источники прямо сфальсифицированы романовскими историками, профессор оставался непоколебимым в своих убеждениях и твердил упрямо:
– Два с лишним века все исследователи называли это бунтом и восстанием, поэтому и вы, молодой человек, извольте следовать принятой традиции. У вас богатая фактическая база. Приведите ее в соответствие с ходом истории, которому вас еще в школе учили, и кандидатская у вас в кармане. Более того, с таким материалом можно и за докторскую смело садиться. Только не надо открывать Америку и замахиваться на краеугольные события прошлого.