Орбинавты
Шрифт:
— «Хранитель»… — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. И вдруг спросила: — Почему ты решился доверить мне такую тайну?
Алонсо знал, что она спросит об этом.
— Помнишь, сьелито,как ты сказала, что наши страдания происходят из-за привязанности?
— Да. — Она вдруг покраснела. — Только я ведь могу и ошибаться.
— Можешь и ошибаться, — согласился Алонсо. — Главное для меня не то, права ты или нет, а то, как свободно и независимо ты мыслишь. В мире, где нам с детства внушают — и христиане, и мусульмане, — что мы страдаем в наказание за наши грехи, что человек, даже если
— Да, мне это действительно помогает. — Консуэло улыбнулась и с благодарностью подняла на него глаза.
— Я знаю, что для восприятия идей, изложенных в этом манускрипте, — продолжал Алонсо, — необходимо именно такое свободное и непредвзятое мышление. И я думаю, что не зря поделился с тобой своей тайной. Достаточно посмотреть на то, с каким восторгом ты на это откликнулась!
Ничуть не меньшее впечатление, чем сообщение об орбинавтах и их способности менять реальность силой мысли, произвел на Консуэло рассказ Алонсо о его собственных ночных опытах, о «сказочных снах», в которых сновидец, зная, что все вокруг есть лишь его сон, меняет его содержание по собственному усмотрению.
— Ты понимаешь, чего ты добился, Алонсо?! — Она схватила его за воротник и дернула. Он еще ни разу не видел Консуэло в таком возбуждении. — Мне кажется, ты не отдаешь себе в этом отчета! Даже если ты никогда не станешь орбинавтом, ты уже умеешь делать нечто такое, о чем бесчисленные поколения людей даже не подозревали. Ты управляешь заветным миром своих сновидений! Да одного этого вполне достаточно, чтобы навсегда стать счастливым! Какой же бесценный дар получила я от тебя, мой милый торговец коврами!
Она крепко обняла его и покрыла его лицо поцелуями, в которых на этот раз не было ничего приглашающего в постель.
Алонсо обещал к следующему приезду в Саламанку изготовить для нее отдельную копию рукописи, а Консуэло заявила, что непременно прослушает в университете курс древнееврейского языка.
— Так ты привлечешь к себе лишнее внимание, — возразил Алонсо. — Слишком уж ты яркая личность, чтобы остаться незаметной в большой аудитории. У людей может возникнуть вопрос, почему из всех дисциплин, преподаваемых в этом саду знаний, тебя заинтересовал именно еврейский язык. И это в те времена, когда людей жгут на кострах по одному лишь подозрению в интересе к иудаизму. Лучше попроси нашего друга Рохаса или дона Антонио раздобыть тебе грамматику и разберись с буквами сама. С твоим умом ты сделаешь это без труда.
Консуэло согласилась с ним и обещала соблюдать осторожность.
Через несколько дней был четверг, и Алонсо вспомнил, что в этот день недели Антонио де Небриха регулярно посещает типографию. Он отправился туда и попросил, чтобы дону Антонию доложили о его приходе. Небриха тут же вышел из своего кабинета, обнял гостя и провел его внутрь на виду у всех работников.
Разговор был приятным. Они уже не раз встречались в литературном кружке Консуэло, и это сделало их своего рода
Небриха слушал его доброжелательно и с интересом и даже сказал, что кто-то однажды упоминал при нем гранадского книготорговца Ибрагима Алькади. Расспрашивал о конкретных трудах и авторах и, похоже, был очень доволен ответами собеседника.
Сам же он поделился с Алонсо своими взглядами на языки. По его мнению, образцом логичности, строгости и красоты являлась латынь, но это не означало, что современные народы должны отказаться от своих наречий. Напротив, дон Антонио был страстным сторонником узаконивания кастильской речи в качестве языка «всей Гиспании», как он выразился.
— Чем ближе язык к латыни, тем он возвышеннее и выразительнее, — с убежденностью говорил Небриха. — Поэтому из всех нынешних наречий ни одно не может поспорить с тосканским и с кастильским!
«Что ж, — думал Алонсо, — вероятно, он прав, если считать образцом для подражания именно латынь». Говорить о выразительности литературного арабского языка Алонсо не стал — собеседник все равно не владел им, да и к чему спорить, если сам живешь среди кастильцев, говоришь на их языке и даже иногда сочиняешь на нем немудреные сонеты…
Дон Антонио заверил Алонсо, что его типография непременно будет сотрудничать с новой книжной лавкой.
— К сожалению, мне придется на неопределенный срок покинуть Саламанку, — сообщил Алонсо, — но через несколько недель или месяцев я непременно вернусь. Думаю, к тому времени уже выйдут обе ваши книги, дон Антонио.
— Они почти готовы к печати, — подтвердил Небриха.
На прощание он сказал, что будет читать отрывки из своей «Грамматики» на ближайшей встрече литературного кружка у Консуэло и хотел бы, чтобы Алонсо их послушал.
Алонсо не мог отказать, и по этой причине 6 января 1492 года он еще находился в Саламанке. Вечером он и Фернандо де Рохас, возвращаясь с предмостной площади в центр города, столкнулись с массовым факельным шествием. Звучал гимн, в воздухе реяли знамена и кресты. Вообще говоря, такие шествия были делом обычным. Достаточно было, чтобы какой-нибудь монастырь отмечал день своего святого покровителя. Только в этот раз людей было не в пример больше обычного, и среди них присутствовали монахи разных орденов. Люди что-то радостно кричали, заглушая пение.
— Что произошло? — спросил Алонсо городского стражника в каске и кирасе, держащего в руке алебарду.
— Мы взяли Гранаду! — крикнул тот в ответ, хотя стоял совсем рядом. — Все! Конец Реконкисты, друзья мои! Невероятное мгновение! Наши доблестные рыцари полностью извели магометанскую заразу на полуострове! Поверьте мне, сей великий день празднует вся христианская Европа!
Вскоре стало известно, что из ставки католических монархов в Санта-Фе гонцы с сообщением о взятии Гранады направлены во все города Кастилии и Арагона, а также в соседние государства. Поэтому стражник, скорее всего, был прав. Этот день действительно праздновала вся католическая Европа, ненадолго забыв свои внутренние распри и междоусобицы.