Орбинавты
Шрифт:
— Что здесь происходит? Пепе, Бальтасар, в чем дело?
— Благородный кабальеро! — воскликнул приободрившийся при появлении Мануэля монах. Смотреть на его изрытое оспинами лицо было неприятно. — Эти женщины занимаются попрошайничеством и гаданием. Им не место среди Христова воинства. Гадание — это почти то же самое, что и колдовство. Почему ваш солдат, вместо того чтобы помочь мне изгнать их отсюда, не дает мне к ним пройти?
— А что вы сделаете, если он не будет вам мешать? — любезно спросил Мануэль.
— Я? — Вопрос застал францисканца врасплох. Было ясно, что,
Видя, что монах не находит ответа, Мануэль велел Бальтасару отойти. Тот с неохотой подчинился.
— Пожалуйста, путь свободен, святой отец! Делайте же, что задумали, — учтиво предложил молодой дворянин.
В толпе раздались смешки. Монах не двигался с места.
— Насколько я могу судить, — продолжал саламанкский идальго, — эти женщины занимаются не ворожбой, а торговлей.
Действительно, на повозке лежали несколько украшений. Такие же были и на женщинах: кольца, серьги, бусы, тяжелые ожерелья. Браслеты были у них и на ногах, и на руках, украшенных геометрическими узорами из рыжей хны. В ушах у костлявой пожилой женщины в тюрбане весели по две увесистые серьги. На девушке украшений было меньше. В заколке, удерживавшей выцветшую повязку и черные волосы, торчал бутон белой розы.
— Про молодую не знаю, а старая точно занимается гаданием, — злобно прошипел монах. — Да к чему эти вопросы? Посмотрите, как они одеты! Разве так одеваются богобоязненные, скромные христианские женщины?
— По уверенности ваших слов, святой отец, можно заключить, что вы пришли сюда с вердиктом духовного или светского суда.
— Я пришел сюда с вердиктом своей христианской совести, — важно изрек францисканец.
— Тогда вам следовало бы в первую очередь предложить этим женщинам защиту, — сделал вывод Мануэль. — Ведь их никто не охраняет.
— Тьфу! — Монах вдруг разозлился, вызвав смех у зевак, покраснел и выпалил: — Вы правы, в следующий раз приведу инквизиторов. Благодарю за совет!
Вступать в открытый конфликт с офицером армии в военное время монах не решился, и ему оставалось лишь удалиться. Поскольку никто ему не ответил, последнее слово осталиось за францисканцем, что и составило единственную его победу в этом противостоянии.
— Ну что ж, уважаемые! — обратился Мануэль к зрителям. Это были солдаты и торговцы, дворян среди них не было. — Представление окончено!
— Слышали, что сказал идальго? Нечего вам тут смотреть! — Пепе перешел к решительным действиям, отталкивая зевак. — Если хотите что-то купить, пожалуйста, подходите. А просто так не надо здесь стоять!
Он вел себя как альгвасил, полностью уверенный в своем праве разгонять сборища, и под влиянием этой уверенности люди действительно разошлись.
— Уважаемый Педро-Луис! — объявил Мануэль. — Через несколько минут мы с удовольствием примем ваше приглашение.
Семейство его друзей-маркитантов, с большим интересом наблюдавшее сцену с монахом, тоже оставило
— Дон Мануэль, разрешите мне вступиться за этого чурбана, который чуть было не поднял руку на духовную особу, — промолвил Пепе.
— Сержант Крус, — перебил его Мануэль. — Я не собираюсь наказывать солдата, заступившегося за беззащитных женщин. Скорее его следует наградить. Да и тебя, пожалуй, тоже. Наградой вам будет херес, который мы сейчас разопьем в гостях у моих друзей!
Бальтасар бросил на него взгляд, в котором Мануэль неожиданно для себя прочел уважение. Пожилая женщина что-то проговорила, повернувшись к солдату-цыгану. Он ответил что-то на ее же языке.
Мануэль с интересом смотрел на женщин, особенно на молодую. В последние недели в его поле зрения находились одни лишь вооруженные мужчины (если не считать некоторых придворных дам, которых можно было увидеть только издалека), и теперь его взгляд отдыхал на облике девушки.
Никогда прежде не доводилось ему встречать людей, одетых как две сидящие перед ним незнакомки, — в этом монах был прав. На каждой была нижняя рубаха, а поверх нее — завязанное через плечо на манер римской тоги покрывало из широкого куска сукна. Грудь была оголена очень сильно, и по этой причине Мануэль не решался смотреть на девушку в упор, несмотря на ее миловидное лицо. Юбки доходили до самых стоп, а на ногах не было никакой обуви. Хотя дни стояли теплые, июньские, это выглядело очень непривычно.
— Спасибо молодому красивому идальго, — произнесла старшая женщина хрипловатым голосом. Чувствовалось, что говорить по-кастильски для нее непривычно. Она что-то добавила на том же незнакомом языке, и Бальтасар опять откликнулся.
— На каком языке вы говорите? — спросил Мануэль («Где ты, Алонсо, знаток языков?»).
— Это кале, — ответил Бальтасар. — Так мы называем свой народ и свое наречие. Для вас мы — хитанос,цыгане.
— Почему вы пришли сюда? Ведь здесь война, а вас могут принять за мавров, потому что вы одеваетесь не так, как христиане, — идальго скользнул взглядом по лицу и открытой шее девушки и тут же отвел глаза, — и плохо говорите на нашем языке.
Женщина опять что-то произнесла по-цыгански, и Бальтасар пояснил:
— Небольшая группа цыган проживает в окрестностях Альхамы [29] . Торговля там идет не особенно бойко, поэтому они часто привозили свои ювелирные изделия в Гранаду и продавали там мусульманам, которые их охотно брали. Сейчас Гранада закрыта, и цыганам приходится искать новые способы заработка. Поэтому эти женщины и приехали сюда. Продали кое-что из украшений. Хотели продать больше, но помешал монах.
29
Сегодняшние туристы обычно посещают в Гранаде холм Сакромонте, где в многочисленных вырытых в скалах пещерах в средние века жили цыгане. Но цыгане стали селиться там уже после падения Гранады и изгнания оттуда мавров.