Орбинавты
Шрифт:
— Как мудро придумали их высочества, — говорил он, причмокивая губами. — Заставить евреев платить за войну с маврами! Ведь все знают, что имущество разоблаченных марранов идет на финансирование похода. Да и налоги на синагоги наложили изрядные. Ничего, пусть попотеют. Неповадно будет продавать Христа!
Ответом был взрыв дружного смеха.
— Марио, расскажи им, как этот марран оскорбил тебя, — предложил кто-то, сидевший спиной к Мануэлю.
Лавочник одновременно возмутился и обрадовался. Возмутился, вспомнив то, о чем его просили рассказать, и обрадовался,
— Этот Толедано думал, что на него нет управы! Я ему: «Нужна мазь, чтобы свести бородавку», а он мне говорит, что не знает такой мази. Как вы думаете, если бы к нему пришел с этой просьбой еврей или мавр, он бы так же ему ответил? Смекаете?
Слушатели возмущенно загудели.
— Вот то-то! Думает, раз Иисус Христос учил нас подставлять вторую щеку, то с нами можно делать все, что угодно?!
— Слишком мягкое наказание для таких, как он! — жалобным голосом заметил один из его собеседников. — Люди на костре очень быстро умирают от жары и удушья. Не успевают погореть в огне! Воистину, церковь проявляет к ним великое милосердие и великодушие. Надеется спасти их бессмертную душу, да только есть ли она у них?
— Скажите-ка, добрейший Марио, — громко произнес Мануэль, и все удивленно обернулись к молодому незнакомцу. — Как вы все-таки догадались, что аптекарь втайне следует предписаниям своей прежней веры? Ведь он, как я понимаю, был крещен.
Сначала Марио недоверчиво посмотрел на незнакомца, но изящные манеры Мануэля и его фамильный герб успокоили лавочника, и он, осклабившись, сказал:
— Так они же Христа продали. Как можно верить их крещению? К тому же он сам признался. Значит, так все и было.
— Это уж точно, — крякнул сидящий рядом с ним верзила, чьи густые брови и выступающие вперед надбровные дуги придавали ему сходство с каким-то устрашающим животным из рисунков в монастырских бестиариях.
— Если это не тайна, — настаивал Мануэль, — расскажите нам, как вы его раскусили. Ведь не все могут похвастаться такой проницательностью. Например, если позволено будет узнать, что вы написали в письме инквизиции?
Лесть подействовала, и Марио с готовностью ответил:
— Да чего там писать? То, что все обычно пишут в таких случаях. Что у него в субботу дым не шел из дымохода. Значит, он не топил печь, потому что их вера запрещает делать это по субботам.
Мануэль медленно встал на ноги. Краем глаза он оценил обстановку. Дверь во двор находилась прямо за его спиной. Собеседники же сидели с другой стороны.
— Скажите, уважаемый сеньор Марио, а когда была эта суббота?
— Где-то с месяц назад.
Месяц назад, то есть в середине марта, в Саламанке уже больше половины домов не топили печей по причине постепенно нарастающего весеннего тепла. Мануэль сильно сомневался, что в Талавере, расположенной южнее Саламанки, погода была в то время холоднее.
— А из других печей этого города дым в ту субботу шел? — поинтересовался он, положив руку на рукоять меча.
Марио не ответил. Ему не понравился тон собеседника, и он никак не
— А вы сами жгли в ту субботу дрова, уважаемый Марио? — не отставал Мануэль. — Или, быть может, вы просто оговорили человека из-за несуществующей мази от бородавок? Впрочем, вернее другое. Вы, скорее всего, просто «смекнули», как вы выражаетесь, что можете безнаказанно присвоить десятую часть чужого имущества. Не так ли?
— Да что же это такое?! — Марио так побагровел, что красной стала даже его бородавка. — Это еретик! — завопил он. — Защищает еврея, которого разоблачила святая инквизиция! Может быть, он сам из марранов! Бейте его!
Несколько человек, включая верзилу с мохнатыми бровями, вскочили на ноги и вынули из-за поясов кинжалы. Мануэль обнажил меч. Увидев это, лавочник и его приятели застыли на месте. Затем стали осторожно приближаться. Мануэль произвел резкое молниеносное движение, и меч полоснул Марио по щеке. Тот заверещал, пытаясь остановить кровь руками. Остальные разом набросились на Мануэля. Ему удалось ранить еще двоих, и нападавшие отступили.
Воспользовавшись паузой, Мануэль выбежал во двор, ударом меча разрубил веревку, привязывавшую коня к металлическому кольцу в стене, вскочил в седло и пустил Цезаря в галоп. Несколько человек выбежали с криками вслед за ним, но Мануэлю удалось без труда от них оторваться.
Громкие стуки сердца и цокот копыт сплелись в каком-то диком пьянящем танце. Это была воплощенная радость движения, галопа, поглощения пространства. Мимо проносились холмы и строения, виноградники, масличные рощи. Мануэлю казалось, что, владей он искусством композиции, он записал бы свое переживание нотами: цокот копыт напоминал клавикорды, свист ветра был флейтой, толчки сердца — тамбурином.
Итак, он только что впервые пролил чужую кровь! Впервые ударил мечом человека — причем не на поле брани, а в трактире! И этим человеком был не сарацин, не мавр, а католик с бородавкой на щеке.
Все это было совершенно невероятно и лишено всякого смысла, но каким-то непостижимым образом именно в результате этого происшествия ощущение бессмысленности мироздания исчезло. Теперь перед молодым идальго расстилалась жизнь, полная опасностей и приключений. В ней было много жестокости и несправедливости. Но в ней было место и для благородства и мужества.
Одно достойно сожаления: таких, как Марио, слишком много. По их мнению, доносы, казни, насильственное обращение иноверцев и конфискация их имущества, то есть попросту грабеж, являются достойными христианства методами. Одного такого Марио можно проучить, как это сделал сегодня Мануэль. Но ведь спасти невинного от костра саламанкский идальго все равно не мог. И наказать всех таких Марио — тоже.
Солнце стояло высоко над холмами. Порывы ветра стали мягче, спокойнее. Захотелось снять шлем. Конь шел теперь неторопливым шагом. Сердце в груди успокоилось. Музыкальное произведение перешло в неторопливую, размеренную фазу.