Ополченец
Шрифт:
— Я вас люблю, Владимир Всеволодович…
— Вы тоже навсегда в моём сердце, Елена Афанасьевна. Эта ночь — лучшее, что я пережил за всю свою жизнь.
В принципе, даже душой не покривил. Учитывая то, что вся моя жизнь до недавних пор представляла собой лежание за печкой и философствование на потолок, Елена Афанасьевна действительно очень хорошо её украсила. Маруся тоже старалась, но у Елены явно было больше интересного опыта.
— Вы ведь возьмёте меня в жёны?
— Мне нужно будет испросить позволения у вашего папеньки.
—
— А уж я-то как счастлив!
Тут я почувствовал полнейшую готовность ко второму раунду. Отставить! Я тут по делу, вообще-то. Короче, поторопился слинять из комнаты.
Однако проходя мимо комнаты горничной, словил дежавю. Дверь отворилась, и меня — в сопровождении жаркого шёпота: «Наконец-то ты пришёл, мой поросёночек!» — увлекли на второй за час алтарь любви.
Горничная быстро сообразила, что достался ей нифига не её «поросёночек», но не слишком расстроилась. Решительно заняв позицию сверху, она отработала великолепную программу, подвинув с первого места Елену Афанасьевну. И легла рядом, прижавшись ко мне горячим телом.
— А все охотники такие… сильные? — прошептала она мне на ухо.
— Без понятия, — честно признался я. — Если хочешь — поспрашиваю. Мы как раз скоро в рейд толпой пойдём.
Ответить девушка не успела. В коридоре послышались грузные шаги и шумное дыхание. Сомнений в том, кто сюда «крадётся», не оставалось.
— Ой! — прошептала горничная. — Что же нам делать?!
— Укроемся с головой простынёй и будем уповать на чудо! — предложил я.
Поскольку более рациональных предложений не поступило, мы так и сделали.
Абрамов вошёл в комнату, прикрыл за собой дверь и запер её на ключ. Остановился возле постели.
— Спишь, заинька моя? — прошептал он. — Проснись! Твой поросёночек пришёл.
Я резким движением поднялся, задрав повыше простыню. Накинул её на голову Абрамова и с силой приложил его коленом в челюсть. С высоты кровати вышло почти как раз. Не очень сильно, однако господину градоначальнику, который ожидал совершенно иного приёма, хватило.
Ошеломлённый ударом, ослеплённый простынёй, он попятился и рухнул на задницу. Я, в сопровождении крика горничной, соскочил на пол и стремительно оделся. Отпер дверь — ключи Абрамов оставил в скважине — и сунул их себе в карман. А потом повалил пытающегося подняться Абрамова и обрушил на него серию уже серьёзных ударов. Из-под простыни раздался стон.
Тут распахнулась дверь, и в комнату ворвалась госпожа Абрамова со свечой.
— Что здесь происходит?!
— Кикимору поймал! Вот!
Госпожа Абрамова переместила свечу и посмотрела на укрытое простынёй нечто. Этого времени как раз хватило горничной, чтобы натянуть ночную рубашку.
Свеча задрожала.
— Э-э-это ки-ки-ки-кимора?! — пролепетала госпожа Абрамова.
— Где кикимора, мама?
— Где, покажи!
Обе дочки оказались тут как тут.
Господин градоправитель замер под
— Такая здоровенная?! — изумилась Анна Афанасьевна.
— Прожорливая, — объяснил я. — Насилу заломал. Убивать не стал — чтобы дома у вас не напачкать. Сейчас товарищ мой придёт, мы её утащим, да за городом сожжём.
— А можно на неё посмотреть? — вылезла из-за спины матери Анна.
— Ни в коем случае! Кикиморы обладают особой магией. Морок наведут — и от всех нас к утру останутся только хладные трупы.
Про морок кикимор слышали все. Свеча задрожала ещё сильнее. Тут во входную дверь громко постучали.
— Я открою! — подскочила горничная и унеслась.
Через полминуты в комнату ввалились Захар и Данила, приехавшие со мной. Они быстро оценили фронт работ.
— Вы — за ноги, я — за руки, — распорядился Данила, самый из нас здоровый.
Домочадцы расступились. Анна и заинька-горничная с любопытством — каждая со своим — смотрели на ещё двух «охотников», появившихся в их жизни. Мы вытащили «кикимору» в коридор.
— А где же Афанасий Александрович?! — спохватилась госпожа Абрамова.
— Не видел, — опять предельно честно ответил я. — Здесь где-нибудь. — И опять чистая правда.
На улице ждала моя карета. Туда мы уложили «кикимору», туда же сели вдвоём с Захаром. Данила составил компанию кучеру.
— Лежи смирно, зараза! — прикрикнул Захар и стукнул заворочавшуюся «кикимору» по маковке. — А то сейчас прям здесь спалим!
— Но-но! — возмутился я. — Я тебе спалю. Мне эту карету сам градоначальник подарил, господин Абрамов! Великая честь, между прочим. Если сгорит — как я ему в глаза смотреть буду?
— И то верно… Слыхала, тварь проклятая?! Смирно сиди!
Выехав за город, кучер остановился. Мы с Захаром выскочили из кареты и при помощи Данилы вытащили «кикимору», бросили на землю.
— Владимир Всеволодыч, позвольте мне, — попросил бледный, но решительный кучер.
— Угощайся, — не стал я возражать.
Кучер несколько раз от души пнул стонущую «кикимору».
— Вот тебе! Вот тебе, зараза такая! За… Да за всех людей, которых ты погубила!
Отведя душу, он вернулся за штурвал. А я, присев рядом с тем местом, где под простынёй у «кикиморы» должна была быть голова, тихо сказал:
— Сегодня я тебя отпускаю. Вот такой я великодушный охотник: поймал тварь — и отпустил. Потому что жалко мне вас, безмозглых, которые в голову только жрать умеют. Так и быть, даю тебе второй шанс. Но если ещё хотя бы раз попытаешься мне или кому-то из моих близких напакостить… Думаю, понимаешь, чем закончится. Понимаешь?
— Да, — хлюпнуло из-под простыни.
— Молодец. Сообразительная кикиморка попалась. Да же, пацаны? Нормальная бабка.
— Эт точно, — поддакнул Захар. — Иной, бывает, хоть кол на башке теши — всё едино. А тут — с понятием.