Оперативный рейд

Гусев Валерий Борисович

— Мараться еще об него. Марширен, фриц!

— Нихт Фриц! Их бин Ганс!

…Дубиняк вернулся один, брезгливо оттирая финку снегом.

— Значит, так, — распорядился Сосновский. — Ты, Сережа, остаешься здесь, беречь машину. Она нам еще может пригодиться.

— А чего мне здесь делать, командир?

— Сиди в кабинке, время от времени прогревай двигатель. А если кто здесь появится, гони их всех к… чертовой матери. Ясно?

— Да не знаю я по ихнему чертову матерь! Как их гнать-то?

—

На раз — орешь: «Хальт!» На два — даешь очередь в воздух. На три — очередь на поражение. Мы будем поблизости, услышим и на счет четыре тебя поддержим. Понял?

— Яволь, герр официр!

— Ну вот, а говоришь, языка не знаешь.

— Командир, — напомнил Сима, — пока совсем не стемнело, надо кузов осмотреть. Что они там везли.

— Давайте, по-быстрому. Ребята, помогите обер-лейтенанту ящики пошмонать.

— Жратва там, — поспешил Кочетов, — не иначе жратва — больно добротно упаковано. И запах я учуял.

Да, упаковано было добротно. И пахло серьезно. Церковная утварь, иконы, сервизы старого времени, серебряные подсвечники, картины, статуэтки…

— Я так и знал, — сказал Сима. — Здесь ведь по городкам несколько краеведческих музеев до войны было. И недаром здесь Заксе вертелся.

— А это что за фраер? — спросил Дубиняк.

— Это еще тот фраер. Юрист, профессор искусствоведения, штурмбаннфюрер Франц Альберт Заксе. Он отвечает за вывоз из России в Германию художественных и исторических ценностей. Отбирает, оценивает, направляет и отправляет.

— Это что же за нация такая, а? — присвистнул Кочетов. — Ненасытная морда.

— Так, — скомандовал Сосновский. — Все! Ящики запечатать. Встали на лыжи.

— Меня обождите, — попросил Кочетов. — Я мигом.

Он сломил несколько еловых лап, сложил их веником, обулся в лыжи и поспешил к шоссе.

— Молодец, — похвалил его Сима. — Следы наши пошел заметать. Из него хороший бы жулик получился.

— А он и был хороший жулик, — усмехнулся Сосновский. — Классный домушник в прошлом. Но советская власть его перевоспитала. У него за два месяца — два ордена.

— Крепка советская власть, — от души крякнул Дубиняк. — Ну что, тронулись, командир? Вон он, поспешает, жиган прошлогодний.

Избушка на кордоне была пуста — дверь снаружи подперта колышком. Вокруг — синева нетронутых снегов. Только за домом, чуть заметная, уходила в еще большую глушь осторожная лыжня.

Вошли, засветили робкую коптилку, осмотрелись. Партизанская гостиница. Неструганый стол, полка на стене с некоторым припасом, печь, остальное — нары, покрытые лапником и ветошью. Да в красном углу — строгий лик Николая-угодника.

Завесили окошко тряпицей. Выложили на стол консервы, хлеб.

— Командир, печь затопим, а? С дороги-то не видать.

—

Обязательно, — согласился Сосновский. — И по сто фронтовых не возражаю.

— И я не возражаю, — хором ответила группа.

Пока готовили питание, Елочкин сообщил по рации шифром о прибытии в первую точку. Сообщил очень коротко — пеленгаторы у немцев работали в прифронтовой полосе в особом режиме.

Выставив охранение, легли отдыхать.

ПАРТИЗАНЫ

Утром Кочетов согрел воду в котелке и поставил его на стол перед Сосновским:

— Советский офицер должен быть сильно выбрит и слегка под хмельком.

— Лучше бы наоборот.

Побриться Сосновский не успел, доложили:

— Связной прибыл.

Сосновский, в одной нательной рубашке, вышел из сторожки.

Связной — мальчишка лет пятнадцати в ватнике, перехваченном немецким солдатским ремнем, и с «вальтером» на боку — снял свои лыжи-самоделки и завистливо поглядывал на составленные у стены лыжи разведчиков.

— Медведь! — окликнул Сосновский Дубиняка. — Покорми мальчишку.

— Не! — отказался мальчишка. — Я уже в лагере завтракал. Мы вчерась барашка закололи.

— Тогда держи. — Сосновский протянул ему плитку шоколада.

— Данке битте-дритте! Сестренке снесу. Радая будет.

— У вас и твоя сестренка в отряде?

— Вся деревня у нас. Даже дед Матвей. Он нам валенки починяет. Ладно, пошли, что ли?

— Да ты отдохни хоть.

— Ничего, мы привыкшие.

В это время из сторожки вышел Сима, в расстегнутом мундире, умыться.

Парнишка взвизгнул и цапнул кобуру. Сосновский успел перехватить его руку — муровская реакция сработала.

— Фашист! — бился паренек в руках Сосновского. — Это он деревню нашу сжег!

Сима подошел к нему вплотную, взял за подбородок и тихо сказал:

— Я не фашист. И не пленный. И в деревне вашей не был. Дайте ему воды.

Стуча зубами о край кружки, мальчишка напился, все еще недоверчиво сверкая глазами.

— Я боялся, товарищ старший лейтенант, — сказал Симе Кочетов, забирая у пацана кружку, — я боялся, что он вас укусит.

— Я тоже, — сказал Сима. — Как тебя зовут?

— Колька. Николай Петрович.

— Группа остается здесь, — распорядился Сосновский. — Со мной пойдут Дубиняк и Кочетов. Четыре автомата, что у немцев взяли, и сумки с магазинами закатать в тючок.

— И той тючок — Медведю на спину, — сам про себя сказал Дубиняк.

Сосновский взглянул на Николая Петровича, усмехнулся и уточнил приказание:

— Три автомата в тючок, один — Петровичу. За то, что Симу не застрелил.

Петрович конфузливо шмыгнул носом, а глаза его благодарно и радостно блеснули.