Операция «Святой»
Шрифт:
Уж не привел ли он своих молодцев с карабинами утихомиривать «массовые беспорядки»?
— Слушайте, — негромко сказал Лаба, но все слышали, такая напряженная тишина воцарилась. — Насчет оружия… У полиции хорошие запасы. В городе я могу оставить только патрульные части, а остальные — в вашем распоряжении. Это первое. Второе. Вы забыли о канатной дороге. Лучше всего подняться в горы и привалить хорошей лесиной тросы, чтобы потом можно было спокойно восстановить. Третье. Думаю, это дело доктора. — Он кивнул в сторону, где стоял Гофман. — В санаториях больные, много детей. Их надо максимально обезопасить. Дети и паралитики страдать не должны. И еще, доктор… Персонал санаториев
Напрасно чиновники мэрии пытались остановить гарнизон, отряды рабочей самообороны, полицейские дозоры. В городе возводились баррикады, на дорогах строились заграждения.
И так было не только в Янске-Лазне, курортном городке в отрогах южных Судет на высоте 800 метров над уровнем моря. Так было в Яхимове, в Теплице, во всех прилегающих к германской границе городах и местечках… Так было и в центральной части страны. Пусть мобилизация была частичной, она прошла с огромным патриотическим подъемом. За один день 20 мая части чехословацкой армии пополнили гарнизоны 8 больших крепостей, 725 тяжелых дзотов, 8 774 других оборонительных объектов. Советский Союз срочно предоставил Чехословакии 40 самолетов с отсрочкой платежа. Чехословацкому правительству было также сообщено, что Главный Военный совет Красной Армии принял постановление преобразовать Киевский и Белорусский военные округа (самые близкие к Чехословакии) в Особые военные округа — в них началось срочное формирование крупных армейских групп, включающих танковые бригады, артиллерийские и авиационные части. Дело стало лишь за официальным обращением за помощью правительства Чехословакии к правительству СССР. А муниципальные выборы, те самые, которые Гитлер и Генлейн намеревались по австрийскому сценарию использовать как повод для агрессии, все же прошли, несмотря на шантаж, провокации, истерические звонки английского и французского послов в МИД Крофте с требованием немедленного исполнения франко-британского коммюнике и уступок Генлейну. Итог только первого тура показал, на чьей стороне граждане независимой Чехословакии: чехи, словаки, немцы, венгры, украинцы… Большинство голосов получили социал-демократическая и коммунистическая партии. За фашистов отдало голоса ничтожное меньшинство отщепенцев. В Берлине, Париже и Лондоне воцарилась растерянность…
28
Утро 21 мая леди Астор провела у телефона. Нужно же срочно что-то делать, и не что-то — принимать самые решительные, самые действенные меры! Подумать только, две армии стоят друг против друга! И как неудачно! Как не вовремя! Для Германии это просто опасно. Нужно определиться: должен ли промолчать Бенеш или просто Гитлеру следует повременить. Зачем, зачем он грозит военной силой, когда теперь, после переговоров в Виндзоре, все должно было бы решиться дипломатически. От спешки добра не жди. Немного терпения, и Гитлер получит свои Судеты, только немного терпения. Бенешу все равно деваться некуда.
Так леди Астор и говорила, набирая один телефонный номер за другим, приглашая дипломатов, членов парламента, министров — Хора, Галифакса, Купера, Инскипа, журналистов центральных газет на «завтрак не для печати». И не в Кливден, а сюда, на Сент-Джемскую площадь, 4. Некогда ждать конца недели… Позвонила и на Даунинг-стрит. Чемберлен к телефону подошел. Выслушав, сказал:
— Я непременно буду, дорогая, но я обдумываю неожиданный и сенсационный шаг, который, возможно, изменит ситуацию.
На завтрак леди Астор распорядилась подать только холодные закуски — некогда! И вообще, завтрак — только предлог.
Первым приехал Галифакс. Он прошел прямо в кабинет лорда Вальдорфа, чтобы поговорить без посторонних. Леди Астор, повязывая на ходу кружевной крахмальный передник — на завтраках «не для печати» она всегда сама угощала гостей, чтобы они ценили ее дом, в котором только и находятся благотворные исходы любых острых ситуаций, — поспешила послушать, что там стряслось: сэр Эдвард даже машинально стянул перчатку с протеза, такое с ним бывало, если он совсем забывался…
— Гендерсон уже запросил Риббентропа о характере военных приготовлений на чешской границе, — отрывисто говорил глава Форин-оффиса. — И Риббентроп нагло врал, что эти военные мероприятия носят обычный характер. Как будто мы не знаем, что в Аше они уже наделали дел.
— У Риббентропа всегда была на первом месте ложь. Так он понимает дипломатию, — успокоительно вставила леди Астор. — Не стоит обращать внимание на этого человека. Он не получил подобающего воспитания, и это не его вина… Так что же Гендерсон?
— А Гендерсон, — ответил Галифакс, жестом отказываясь от предложенного лордом Астором виски, — дал ему понять, что не в интересах Германии делать первый шаг, особенно когда у польской границы стоят русские. Наш посол облачил свои слова в самую осторожную форму, вы его знаете… Но Риббентроп начал грозить! Грозить нам! — Глаза Галифакса гневно сверкнули. — Он стал грозить общеевропейской войной! Какова наглость! — У министра иностранных дел Великобритании не было слов. — Мы же обо всем договорились в марте! Что за человек…
— И прекрасно, — не растерялась леди Астор, — и пусть попробует. — Она взглянула на часы. — Пойдемте в столовую. Как только приедет сэр Нэвиль, мы найдем такие формулировки для нашего демарша, что Риббентроп тысячу раз призадумается. Не беспокойтесь, Эдвард.
За столом все для приличия отпили по глотку кофе, и через пять минут поверх мейсенских тарелок лежали блокноты и записные книжки журналистов. Джефри Доусон выложил свой толстый гроссбух, в который он обычно заносил тезисы для политических обзоров «Таймса».
Чемберлен поднялся со своего места, огляделся исподлобья:
— Да, вынужден констатировать тяжесть момента, — начал он, — но бог даст мне силы. Совершенно очевидно, что Чехословакия не может продолжать существовать в своем нынешнем виде. Искусственно образованные границы действительно требуют пересмотра, и я не возражаю против аннексии Судет, поскольку это справедливо. Но я настаиваю на мирной передаче Гитлеру Судетской области, что должно повлечь за собой пакт четырех, который законодательно, в соответствии с международными правовыми нормами, закрепит новые границы в Европе.
— Но если Гитлер вопреки здравому смыслу начнет широкие военные действия? — спросил Доусон.
— Мы драться не будем, — решительно ответил Чемберлен. — За что?
— Я не знаю, есть ли на свете что-то такое, за что премьер готов был бы драться, — пробормотал сосед Доусона Джозеф Кеннеди, но его услышали. Доусон только выразительно повел бровью, а леди Астор отвернулась — неужели Джо считает, что у сэра Нэвиля уж совсем нет идеалов…
— Я готов драться за британские интересы. — Чемберлен смотрел прямо на Кеннеди. — Поскольку они не задеты, готов использовать предоставленное судьбой время, чтобы сделать еще одно усилие ради сохранения мира.