Операция «Степь»
Шрифт:
– Евген, читани. – Усатого парня вытолкнули к столу. Красюк расправил ладонями мятую страницу, откашлялся, пригладил усики.
– Вот эту! – ткнул пальцем Мишка.
– «Отрекаюсь от бандитского прошлого», – громко прочитал тот заголовок, и тишина в горнице стала полной: слышно было, как на улице перекликаются две старухи.
– «Я, бывший участник бандитского движения, бывший командир эскадрона банды изменника Серова… – тут голос Красюка невольно дрогнул – шутка ли произнести вслух такие слова! – обращаюсь к вам, товарищи рабочие и крестьяне
– Кто это? Кто это? – услышал Мишка чей-то шепоток. – Цыц, слушай!
А Евгений громко и монотонно читал покаянное письмо бандита, добровольно сдавшегося частям ВЧК. Десятки глаз впились в его шевелящиеся пухлые губы, которые он, волнуясь, время от времени облизывал. И каждая такая маленькая пауза тоже делала свое дело: давала людям секундные передышки, чтобы осмыслить услышанное, чтобы мгновенно переглянуться и убедиться, что другие воспринимают все так же, как и ты.
– «Советская власть простила мне тяжелое заблуждение, которое я не повторю никогда. Теперь вместе со всем трудовым народом буду строить новую счастливую жизнь, бороться с голодом и разрухой. Короче, жить буду на земле как честный человек. А не как жадный зверь, от которого людям одно только горе, беда, раззор и убийство. Спасибо советской власти, что поверила мне. Остальной своей жизнью оправдаю ее доверие и призываю всех тех бандитов, которые еще не осознали и не явились на добровольную сдачу: торопитесь, а то после будет поздно!
Бывший бандит Василий Курасов».
– Васька Курасов! – тонко ахнул скуластый бородач, срывая с себя мохнатую папаху. – Земляк мой!
Разом рухнула тишина.
– Так его ж вроде убили?
– Вот те и убили – пропал он под Пугачевой…
– Сдался, стервец! Молчком!
– Эскадронный, что ли? Косой, что ли?
– А ежли брехня? Ежли подманывают?
– Вот те на! Вот те на!
– Какой Курасов? С какого полка, говорю, ну?!
– Живет, подлец, теперь хоть бы что…
Мишка заметил, что Красюк сложил газету и сунул за пазуху.
– Тихо! – зычный бас широкоплечего верзилы с пятнистыми от обморожения щеками покрыл голоса. Он подождал, пока не приутихнут, и продолжал: – Не след нам тут митинговать, братцы, не место. Я одно хочу спросить у товарища, чья газета. Он что, Васька Курасов-то, с листком, который с чековской печаткой, пошел сдаваться или просто так? Есть какая разница аль нет?
– И то! – поддержал скуластый, нервно хватая себя за бороду. – Сунешься просто, а тебя – шлеп – и все дела! Скажут: в бою-де.
Мишка почувствовал, как сердце забилось часто-часто.
– Да откуда ему-то знать, мужики? – всплеснул руками рыжий. – Он же торгаш, а газета – завертка…
– А кого еще спросишь? Тебя? – огрызнулся скуластый. – Может, знаешь все-таки, купец, а? Сказал бы!
«Была не была, – подумал Мишка. – Для агитации – самолучший момент, а то зачем и ехал? Авось проскочим…»
– Скажу, –
– Тихо! – гаркнул обмороженный.
– Товарищи крестьяне, – горячо заговорил Ягунин. – До каких пор жизни свои грабить будете? Царя, буржуев мы поперли, светлое будущее надо срочно возводить, чтоб всем жилось наилучшим образом, а теперь с вами сражайся! С кем? С крестьянами, с трудовым народом, да? Думаете, охота советской власти вас по степям стрелять, как собак бешеных? Кто ж тогда будет землю пахать? Мы призываем вас…
– Погодь! – грубо перебил его обмороженный мужик. – Кто «мы»-то? Торговцы, что ль?
Ягунин обвел взглядом, набившихся в горницу серовцев. За спинами, в сенях, промелькнуло изумленное лицо Алены. По-разному глядели на него сейчас десятки глаз: одни – исподлобья, с недоверием, другие – с ожиданием и надеждой, третьи – он заметил и такие – враждебно.
– Я к вам специально посланный делегат от советской власти, вот я кто, – решительно заявил Мишка. – Велела она вам передать: коли сейчас опомнитесь – простит. Все равно другого выхода у вас нет, разве не так? Пиши в листовку свою фамилию – и сдавайся! Старое поминать не будем. Точка!
– А ты мандат покажи! – крикнул кто-то.
– Мандат? Гляди! Дайте нож!
Сразу несколько рук потянулось к поясам. Мишка, не глядя, взял чей-то нож, не мешкая, поставил ногу на лавку и в двух местах разрезал глубокий отворот валенка. Из-под него достал тонкую пачку бумажек, стянутых ниткой. Р-раз! – и перерезана нитка.
– Держите! – Мишка шлепнул о стол пачкой листовок с синеющими кругами печатей. Резанул дважды отворот второго валенка – и еще одна пачка рассыпалась по столу.
– Слушай меня! – крикнул оглушительно бородач с обмороженной щекой. – Одному кому-то брать никак нельзя – найдется гнида, продаст. Так что возьмем все, до единого, каждый. А ежели кто донесет начальству, то беспременно узнаем и придушим, как пить дать. Верно я говорю? Все так все!
– Верно, Матвей!
– Всем так всем!..
Листовки в один миг исчезли за пазухами, в карманах, в папахах, в сапогах.
– А теперь пора кончать, братцы, – быстро проговорил скуластый. – Неровен час… Айда отсюдова!
По тому как бандиты дружно заторопились к выходу, можно было понять, что мнение скуластого разделял каждый. Матвей, уходя, обернулся к Мишке:
– Тебя тоже из станицы надо спроворить… Паршивая овца – она везде есть…
Мишке не стоило это объяснять: оставаться в станице было бы слишком рискованно. Но куда запропастился Байжан? Может, он уже здесь, во дворе?
Все-таки до конца Мишка не был уверен, правильно ли он поступил, так вот раскрывшись перед бандитами. «Опять самостоятельность проявил, на рожон полез, – неприятно сверлило в мозгу. И тут же нашлось оправдание: – А, как же, рассказывали, оренбургские и саратовские чекисты прямо в самих бандах агитировали? А как товарищ Вирн в Бузулуке среди сапожковцев работал?»