Опасные пути

Хилтль Георг

— Вы шутите, шевалье.

— Нисколько. Ее отец был кальвинист и попал в тюрьму со всей своей семьей. Когда он получил свободу, после пятилетнего заточения, то пустился в море, держа свой путь на остров Мартинику. Во время плавания морская болезнь так сильно овладела его малюткой-дочерью, что ее сочли умершей. Сорок пять часов подряд оставалась она без движения, и один грубый матрос вздумал выкинуть ее за борт. Но в тот момент, когда мать захотела в последний раз обнять труп своего ребенка, она услыхала слабое биение сердца, и Франсуаза была спасена. Вскоре после того корабль трое суток подвергался опасности быть захваченным морскими разбойниками, которые, вероятно, продали бы весь экипаж вместе с пассажирами в рабство на невольничьих рынках Триполи или Танжера. Франсуаза избегла

и тут горькой участи. В Америке она едва спаслась от смертельного укуса ядовитой змеи тем, что опрокинула нечаянно сосуд с молоком. Ядовитое пресмыкающееся, настигавшее девочку с быстротой стрелы, кинулось на молоко, чтобы утолить свою жажду, и Франсуаза, воспользовавшись тем моментом, успела убежать. Когда после смерти отца ее мать вернулась обратно в Европу, они очутились здесь в крайней нужде. Госпожа де Вальет, тетка Франсуазы, взяла к себе сироту, но так как эта дама была кальвинистка, то рьяные католики, занимавшиеся обращением отпавших от истинной веры, сочли нужным вырвать юную еретичку из ее рук. Франсуаза была пристроена в монашескую обитель, сестры которой заставляли ее полоть репу и исполнять другие полевые работы, причем один крестьянский парень до безумия влюбился в молодую девушку и предложил ей руку. Это явилось совершенной неожиданностью для благочестивых сестер, и опасную малютку заточили в монастырь. Но плата за ее содержание поступала довольно скудно, вследствие чего она была вытолкнута опять за монастырские ворота, что подало повод маркизу де Шеврез принять под свое покровительство прелестную тринадцатилетнюю пансионерку. Однако старая кальвинистка, госпожа де Вальет, спасла свою племянницу, и некая госпожа де Нойльян поместила Франсуазу к урсулинкам. Тут ее увидала Нинон де Ланкло и ввела в дом калеки Скаррона, которому вскружили голову ум, прелести и скромность бедной сироты. Со смелостью поэта он предложил ей руку и сердце. Три месяца обдумывала Франсуаза д‘Обиньи свой ответ и наконец согласилась выйти замуж за калеку, которого катали в креслах, потому что он не мог двигаться иначе. Имя Скаррона собрало вокруг него и умной молодой женщины целый маленький двор поэтов, ученых и остряков. Когда Скаррон умер, его вдова не нашла ничего в сундуках покойного, кроме письменного разрешения ей вступить вторично в брак. Знаете ли вы, что госпожа Скаррон, не имеющая ничего, отвергла блестящее предложение супер-интенданта Фукэ? Услыхав об этом геройском поступке прекрасной и бедной женщины, вдовствующая королева оставила за ней пенсию в полторы тысячи ливров, которую получал при жизни Скаррон в качестве “больного королевы”. На эти деньги вдова существует теперь безбедно, живет весьма уединенно. Вы должны послушать, как она поддерживает разговор или импровизирует стихи!.. Ах, это восхитительно! Смотрите, вот она приподнимается немного.

Особа, служившая предметом этого повествования и столь восторженного отзыва, в самом деле встала с места и смотрела вверх, как бы отыскивая там кого-то.

Госпожа Скаррон действительно была великолепна. Другая пара таких огненных черных глаз едва ли бы нашлась в подлунном мире. Ее прекрасная, видная фигура, достигшая теперь апогея своего развития и пышности (молодой женщине шел двадцать седьмой год), могла бы послужить скульптору моделью для богини. Вдобавок цвет ее лица отличался необычайной нежностью и вместе с тем свежим румянцем. В этом прелестном создании, видимо, сочетались здоровье тела и бодрость души, отражавшиеся в красивой наружности.

Свет восковых свечей заливал ослепительным сиянием пышную красавицу, стоявшую во весь рост, и граф Фюрстенберг невольно воскликнул:

— Право, точно видишь перед собой будущую королеву!

— Граф, — ответил Рувиль, — как знать, пожалуй, Ваше восклицание окажется пророческим.

— Вы — фаталист, шевалье.

— Может быть. Но знайте, это все-таки удивительно: ведь восклицание, вырвавшееся у Вас сию минуту, странным образом совпадает с предсказанием, которое относилось к госпоже Скаррон.

— Неужели?

— В доме д‘Альбрэ работает один каменщик. По примеру некоторых людей он занимается астрологией и носит имя Барбэ. Он сказал однажды про госпожу Скаррон: “Вот жена калеки, но я знаю наверное,

что она со временем сделается королевой, так ей было на роду написано”. Когда же ему пришлось опять работать в том же доме, он вошел в комнату молодой вдовы, остановился перед ней и воскликнул: “После многих трудов и хлопот Вы достигнете такой высоты, о какой Вам и не снилось; Вас полюбит король; Вы будете управлять, но не приобретете ни благодарности, ни благ счастья”.

— Странно!.. — заметил Фюрстенберг. — Но кто знает, как переменятся времена?

— Ба, — со смехом подхватил Глапион. — Лавальер еле держится, а когда ее господству придет конец, другая уже готова будет вступить на опасный путь по ее следам.

— Неужели правда, — прошептал граф Фюрстенберг, — что соперницей Лавальер является…

— Вот эта!.. — договорил Глапион, исподтишка указывая на большую королевскую ложу, куда только что вошли герцог Орлеанский с супругой и маркиза де Монтеспан. — Прекрасная Атенаиса скоро будет оказывать нам покровительство.

В эту минуту король показался в малой ложе. Все поднялись с мест. Государь подошел к барьеру ложи, снял шляпу и поклонился. Присутствующие снова сели, и увертюра началась.

Занавес шумно раздвинулся. До пятой сцены, между Жеронимо и Станарелем, пьеса шла спокойно и при одобрении короля. После этой сцены, согласно обычаю времени, был назначен танец, который предстояло исполнить Станарелю с толпой египтян и египтянок.

Мольер, одновременно состоявший здесь режиссером и актером, автором и директором театра, еще во время пятой сцены заметил некоторое беспокойство в большой королевской ложе. Он видел, как граф Лозен несколько раз поднимался и направлялся к выходной двери, как головы зрителей поворачивались в ту сторону и как герцогиня Монпансье также встала с места, чтобы поспешить к дверям ложи.

— Клерен, — сказал Мольер одному из своих сотоварищей, стоявшему поблизости, в костюме Жеронимо, — там наверху что-то происходит. Зрители встревожены.

— А ты заметил это, Поклен? — спросил актер. — Мне тоже кое-что показалось странным. Если не ошибаюсь, в ложу вошел поручик мушкетеров.

— Что бы это могло быть? — промолвил Мольер. — Общая тревога возрастает. Неужели затевают опять какие-нибудь козни против меня?

— Ты смотришь на вещи слишком мрачно.

— Нет, нет, Клерен. С тех пор, как в Вилье-Котрэ, у герцога Орлеанского, мне удалось сыграть перед королем три первых акта моего “Тартюфа”, мои враги не дают мне покоя. Они стараются помешать каждому представлению. Где толстяк Ренэ?

Клерен отправился на поиски актера и нашел его уныло сидевшим за кулисами.

— Дюпарк, — сказал Клерен, — пойдем со мной. Мольер тебя ищет. Он опасается новой каверзы, потому что в большой ложе заметно движение.

— Мольер не в своем уме, — возразил, дрожа в лихорадке, больной комик. — Ему постоянно мерещатся призраки. Оставь меня в покое! Сегодня я играю кое-как, с крайним напряжением сил и боюсь, что против меня замышляют нечто иное, похуже того, что могут устроить Мольеру придворные или благочестивые люди.

— Что же опять с тобой, “толстяк Ренэ”? Кто злоумышляет против тебя?

— Кто? — произнес актер, выпрямляясь и поводя глазами, которые сверкали еще более зловещим огнем на его размалеванном лице. — Кто? Да, смерть, Клерен! Смерть!

Клерен в ужасе невольно отскочил назад. Как раз в эту минуту внезапно отворилась дверь, которая вела от заднего хода на сцену, и в ней появился один из придверников Мольера.

— Господин Клерен, — поспешно спросил он, — где господин Мольер?

— Что случилось?

— Толпа господ собралась на улице; они желают с ним говорить.

— Теперь, во время представления? Да эти люди рехнулись!

— Рехнулись или нет, но это — знатные кавалеры. Позовите же его!

Мольер уже заметил встревоженного и оторопелого слугу; он поспешно приблизился к разговаривавшим и спросил:

— Что такое, Николай? Чего тебе понадобилось?

— На улице у привратника стоит шестеро или восьмеро мужчин, которые домогаются впуска в театр. Их никак не спровадить.

Мольер переменился в лице и сказал: “Это неслыханно! Должно быть, опять назойливые кавалеры!” — и поспешно вышел.