Опальные воеводы
Шрифт:
Войска ждали. Государь вышел наконец из шатра и сел на коня, но поехал не к войскам… а вновь в церковь: «и помолися со слезами, и повеле начати молебен». Облачённый в латы царь демонстрировал свою набожность, приводя в восторг льстецов. Но воеводы не ждали. Видя, что казанцы вовсю используют упускаемое русскими время для укрепления города, кто-то из воевод (скорее всего, Воротынский) отдал приказ взрывать подкопы.
Когда дьякон в церкви возглашал евангельскую строку: «и будет едино стадо и един пастырь», — храм покачнулся от взрыва. Стена справа от Арских
Тучи земли, бревен и исковерканных тел поднялись на огромную высоту. Громовой крик «С нами Бог!» прокатился по российскому воинству, и оно со всех сторон бросилось на штурм. Призвав Аллаха и пророка его Мухаммеда, казанцы единодушно устремились в бой с криками: «Все помрем за Юрт!» — Так называли они свою Родину, ханство.
По плану московского царя российские полки были растянуты по всему обводу казанских укреплений, а не сосредоточены против проломов. В то время как Воротынский и Серебряный с небольшими силами уже пробивались по казанским улицам, многие полки час за часом штурмовали крепкие стены и башни.
Расчёт царя был прежде всего на численность атакующих, поэтому штурм был очень кровопролитным. «Царь же благочестивый, стоя в церкви и моля Создателя Бога, также и все люди (свита. — Авт.), с великим вопом и плачем истинным сердечным призывая Бога на помощь (молились. — Авт.), также и священники, служащие в алтаре, со слезами литургию совершали», — пишет летописец.
Во время этого бесконечного богослужения в церковь вошел один из боевых воевод и сказал царю:
— Время ехать, государь, ибо давно бьются твои полки с неверными!
— Если до конца пения дождемся, то и милость от Христа получим, — отвечал Иван Васильевич, продолжая молитву.
Позже вошел в церковь второй гонец из сечи:
— Великое время есть царю ехать, да укрепятся воины, видя вместе с собой царя!
«Царь же, воздохнув из глубины сердца своего, и слёзы многие пролив, и рече: Не оставь меня, Господи Боже мой, и не оступись от меня, вонми в помощь мою», — и как ни в чём не бывало молился до конца литургии.
Стоило царю, после всех проволочек, появиться в рядах полка в поле перед Казанью, как воодушевление охватило мужественных сынов Руси. Ещё дерзновеннее пошли они на стены, кто по лестницам, кто по жердинам, а кто и подсаживая друг друга, сквозь град стрел и каменьев, потоки кипятка и горящей смолы, по трупам своих товарищей.
Медленно продвигались вперёд яркие хоругви русского воинства, но всё больше их расцветало на казанских стенах и башнях. «И было видеть ужаса многа исполнено дело оное. Ибо от пушечного стреляния, и от трескоты всякого оружия, и вопля человеческаго обоих стран мнетися самому граду и земле оной колебатися, от праху же и дыму стрельбищного потемнел тогда свет».
Как писал летописец, казанцы, хотя и видели конечную свою погибель, однако зело дерзновенно сражались, возбраняя
«Льется кровь христианская, вкупе и поганская, и течёт по удолиям. Валяются головы отсечённые, яко шары по улицам града, раненые воплями великую грозу создают, стеная и умирая от тесноты невиданной. Падает обеих сторон множество убиенных, иные же от тесноты и дыма стрельбищного напрасно падают и задыхаясь умирают».
Уже сбиты казанцы со стен и секутся на улицах, но разделяется российское воинство, ибо храбрецы, утруждённые и израненные, идут вперед, а множество других бросается грабить великие казанские богатства, вытаскивает стариков, женщин и детей из домов и из мечетей, «и секут их без милости и обдирают до последней наготы».
Не только воины, но коноводы и кашевары из станов, видя взятие казанских стен, устремились на грабёж, безжалостно истребляя неспособных к сопротивлению мирных жителей. Приехал в царский полк гонец от Воротынского со словами воеводы, что крепко бьются русские ратоборцы в Казани, но нужна им помощь и потребно укрощение подлых грабителей.
С гневным осуждением писали потом русские авторы о «корыстовниках», убивавших жителей «без всякого милосердия». Даже посланные царем в Казань «чиноначальники», которые должны были с обнаженными мечами идти за полками, не допуская грабежей под угрозой смерти, соблазнились «на корысть многую, ибо град тот воистину исполнен был златом, и серебром, и каменьями драгоценными, и соболями кипел, и прочими великими богатствами переполнен был».
«Как в таких случаях бывает, — печально констатировал факты русский историк XVI века, — мало страха казни корыстовники боялись, зане где корыстей желательство, там боязнь и срамота отступают. И того ради уже мало воинства христианского оставалось, едва, как писал, не все на корысти падоша, и самые того стеречь поставленные чиноначальники… Храбрые же воины зело изнемогали утрудившись, сражаясь непрестанно, корысти всякие ногами топча и ничем не прельщаясь, только Бога в помощь призывая. Басурманы же, видя, что мало остаётся христианского воинства, начали крепко налегать, ополчаясь на них».
Наступая в первых рядах, Воротынский прошёл полгорода и был остановлен на краю Тезицкого оврага, делившего Казань пополам. Ободрив отступающих, казанские воеводы накопили здесь силы и устремились в атаку. Теперь уже Воротынский и соединившийся с ним Серебряный с другими воеводами вынуждены были шаг за шагом отступать по тесным улицам. Видя это, начавшие грабежи пришли в смятение и ударились в такое бегство, что и в ворота не попадали; множество их металось со стен и бежало, бросая награбленное, по полю с криками: «Секут! Секут!»