Шрифт:
Густав Майринк
Опал
Большой опал, которым был украшен перстень мисс Хант, вызвал всеобщее восхищение.
Я получила его в наследство от отца. Мой отец долгое время служил в Бенгалии, когда-то этот камень принадлежал индийскому брахману, — сказала она, поглаживая пальчиком мерцающую поверхность. — Так играют только индийские самоцветы. Уж не знаю, в чём тут причина — в его огранке или в освещении, но иногда мне чудится в его блеске что-то подвижное и беспокойное, словно это живой глаз.
Словно живой глаз, —
— Вас что-то удивляет, мистер Дженнингс?
Разговор шёл о балах и театре, о чём угодно, но то и дело возвращался к индийским опалам.
— Я мог бы сообщить вам кое-что об этих, так сказать, камешках, — произнёс мистер Дженнингс, — но боюсь, что тогда перстень с опалом перестанет радовать свою хозяйку. Впрочем, одну минуточку! Сейчас я разыщу среди моих бумаг нужную рукопись.
Общество с нетерпением ждало его рассказа.
Итак, послушайте! То, что я вам сейчас прочту, представляет собой отрывок из записок моего брата. Вернувшись из путешествия, мы с ним решили не публиковать рассказа о наших приключениях.
Итак. Близ Махавелипура джунгли подступают к самому морскому побережью. Сеть каналов, созданная правительством, покрывает всю местность, начиная от Мадраса и доходя почти до самого Тричинопали, однако же внутренние области остаются неисследованными и представляют собой непролазные первобытные дебри, в которых гнездится лихорадка.
Наша экспедиция только что прибыла на место, и слуги — темнокожие тамилы — выгружали из лодок приехавшие с нами в большом количестве палатки, ящики и баулы; отсюда до пещерного города Махавелипур, куда путь лежал через колышущееся светло-зелёными волнами море рисовых полей, среди которых редкими островками попадались пальмовые рощи, наше снаряжение должны были понести туземцы.
Полковник Стёрт, мой брат Харгрейв и я тотчас же завладели одним из маленьких храмов, высеченных, а вернее, искусно вырезанных в скалистых склонах, каждый из них представлял собой настоящее чудо древнедравидского зодчества. Эти плоды беспримерного труда верующих индусов (которые, вот уже сколько веков внимая песнопениям ревностных проповедников великого Спасителя, всё равно отправляют брахманский культ Шивы) также остались святилищами этого бога — семь пагод с высокими сводами и колоннами, высеченные в недрах скалистого горного склона.
Над равниной курился туман, поднимаясь над рисовыми полями и заволакивая радужной пеленой контуры возвращающихся с полей горбатых быков, запряжённых в неуклюжие индийские повозки. Смешение света и таинственных сумерек, угнетающее восприимчивость чувств и убаюкивающее душу, которая погружается в зачарованный сон, словно объятая ароматным дыханием жасмина и бузины.
В ущелье у подножия склона, на котором находятся пещеры, расположились наши магратские сипаи в живописных дикарских нарядах, с синими и красными тюрбанами, и шум морского прибоя, отдаваясь гулким эхом от пещер, цепочкой протянувшихся вдоль берега, гремел словно торжественный гимн во славу Шивы-Всеразрушителя.
Когда дневное светило закатывалось за холмы и ночной ветер начинал гулять
Слуги внесли в наш храм факелы и отправились в деревню к своим землякам. Мы посветили во все углы и ниши. В каменных недрах пролегало множество тёмных галерей, фантастические изображения богов в танцующих позах с выставленными наружу ладонями и сложенными в загадочных жестах пальцами заслоняли собою входы, словно стражники у ворот.
Как многим известно, эти необычайные статуи, их позы и положение относительно друг друга, число и высота колонн имеют глубокое значение в мистериях лингама, о которых мы, люди Запада, не имеем ни малейшего представления.
Харгрейв показал нам орнамент на одном из подножий — жезл, перевитый двадцатью четырьмя узлами, с которого слева и справа свисали шнуры с расходящимися концами, и объяснил, что это изображение символизирует спинной мозг человека, а рядом были помещены изображения, иллюстрирующие экстазы и сверхчувственные состояния, которые переживает на пути к овладению чудодейственными силами йог, сосредоточивая все мысли и чувства на соответствующих отрезках спинного мозга.
— Вот это — пингала, великий солнечный поток, — подтвердил на ломаном английском наш переводчик Акхил Рао.
Вдруг полковник Стёрт схватил меня за локоть:
— Тише! Вы ничего не слышите?
Напряжённо вслушиваясь, мы повернулись в сторону галереи, вход в которую закрывала своей спиной колоссальная статуя богини Кали Бхайраб.
Стояла мёртвая тишина, в которой слышалось только потрескивание факелов.
Зловещее молчание, от которого дыбом встают волосы, а душа трепещет, чувствуя, как что-то непостижимое и жуткое вторгается в мир живого молниеносным ударом, точно взрыв, после которого неотвратимо должна последовать череда смертоносных событий, накатывающих из мрака неизвестности, изо всех углов и ниш.
В такие мгновения ритмические удары сердца исходят стоном, в котором выражается страх и который в точности похож на гортанный, пугающий лепет глухонемого: угг-гер, угг-гер, угг-гер.
Мы тщетно прислушивались — больше не раздалось ни звука, ни шороха.
— Это было похоже на крик, доносящийся из подземных глубин, — прошептал полковник.
Мне почудилось, будто каменное изваяние холерной богини Кали Бхайраб вдруг зашевелилось: в мечущемся свете факелов шестирукое чудовище замахало руками и размалёванные чёрной и белой краской глаза засверкали огнём безумия.
— Выйдем лучше из пещеры на воздух, — предложил Харгрейв. — Здесь нехорошее место.
Пещерный город был озарён зеленоватым светом, словно окаменелый стих колдовского заговора.
Море мерцало широкими полосами лунного блеска, подобно гигантскому, добела раскалённому боевому мечу, острие которого терялось за горизонтом.
Мы улеглись на выступе скалы, ночь была безветренной, и в нишах лежал мягкий песок.
Однако настоящий сон никак не шёл.
Луна поднялась выше, и тени пагод и каменных слонов съёжились на белой поверхности скалы фантастическими пятнами, как затаившиеся жабы.