ОНО
Шрифт:
Глаза старика отражали мудрость достаточно повидавшего за свою жизнь.
— Тебе покажется, что ты наткнулся на самую ужасную тайну Дерри… но всегда найдется и другая… и еще… и еще…
— А вы…
— Ты должен простить меня. Что-то нехорошо сегодня с горлом. Время принять лекарство и вздремнуть.
Иными словами: вот тебе Бог, вот — порог…
Последовав совету Карсона, я начал с Фрике и Мишо. Но я тщательно проштудировал их, прежде чем выбросить в мусорную корзину. Старик оказался прав; это было плохо. Взяв Баддинджера, я завел блокнот и стал делать выписки по собственным ремаркам на полях. Баддинджер доставил мне море удовольствия, однако выписки — вещь,
И они действительно «давали потомство», а порой — о ужас! — размножались как тараканы, хотя такое бывало нечасто. В «Истории старого Дерри» в строгом толковании Баддинджера (Ороно: Изд-во Мэнского университета, 1950) они блуждали по столетней кладези забытых книг и запыленных магистерских диссертаций по истории и фольклору, статей давно закончивших свой век журналов и бесчисленного множества отчетов и регистрационных актов мэрии.
Куда более интересным занятием были мои встречи с Сэнди Айвзом. Время от времени его рассказы пересекались с баддинджеровской «Историей», но тем дело и кончалось, поскольку Сэнди упирал в свое время на изустную историю — грубо говоря, слухи, — причем чуть ли не стенографируя их. Здесь Баддинджер, конечно, проигрывал.
Айвз написал серию очерков о Дерри шестидесятых. Большинство его собеседников-старожилов к началу моих собственных изысков скончалось, оставив, правда, сыновей, дочерей, племянников и кузенов. Преемственность — великая вещь: за каждым умершим старожилом приходил новый. Хорошее в истории никогда не умирает — оно просто проходит. Я пересидел на множестве балконов и веранд, выпил реку чая, темного пива, браги, наливок, настоек из бочек и воды из источников. Чего я только не наслушался, а ролики моего записывающего устройства не переставали крутиться.
Баддинджер и Айвз сходились в одном: изначальная партия первых поселенцев исчислялась тремя сотнями. Это были англичане. Они получили привилегию и формально назывались «Дерри Компани». Земли, принадлежавшие им, покрывали территорию сегодняшнего Дерри, большую часть Ньюпорта и несколько близлежащих поселков. В 1741 году все население Дерри вдруг исчезло. Еще в июне оно оценивалось в 340 душ; в октябре не осталось ни единого человека. Маленький поселок с деревянными домами остался совершенно безжизненным. Один из домов, стоявших невдалеке от теперешнего перекрестка Уитчем и Джексон, выгорел дотла. Мишо решительно настаивал на версии неожиданного набега индейцев, но к этому не было оснований, кроме единственного сгоревшего дома. Ближе к истине предположение, что пожар занялся от раскаленной печи.
Набег индейцев? Сомнительно: ни костей, ни тел. Потоп? Не этом году. Эпидемия? Но в городах по соседству о ней ни слова.
Вдруг исчезли. Все. 340 человек. И без следа.
Насколько я помню, в американской истории зафиксирован лишь один отдаленно похожий случай исчезновения колонистов на острове Роанок, штат Виргиния. Об этом знает любой школьник в стране. Но кто знает о Дерри? Очевидно никто, включая жителей города. Я опросил нескольких старшекурсников, прошедших историю штата Мэн; никто из них об этом не слышал. Затем проштудировал «Мэн вчера и сегодня». Более сорока ссылок на Дерри, львиная доля которых
Был своего рода занавес, скрывавший то, что происходило… и о чем любили поболтать. Я полагаю, что людей вряд ли что-то остановит от пересудов. Но надо уметь внимать, а это — редкий дар. Льщу себя надеждой, что кое-чего в этом достиг за последние четыре года. Если же нет, значит, мои претензии не имеют основания из-за отсутствия достаточной практики.
Некий старик рассказывал мне о своей жене, услышавшей обращавшиеся к ней из стока кухонной раковины голоса за три недели до смерти их дочери — ранней зимой 1957 года. Девушка, о которой он говорил, была одной из первых жертв в цепочке убийств, берущей начало со смерти Джорджа Денборо и окончившейся следующим летом.
— Цельный хор, и все балабонят разом, — делился он со мной. Старик был владельцем бензоколонки на Канзас-стрит, говорил невнятно и сбивчиво, постоянно делая экскурсы в область своей работы — заливка бензина, измерение уровня масла, протирка стекол… — Я говорю, услышала она, значит, и наклонилась, чтоб убедиться, прямо к решетке. Пошуровала там и спрашивает, значит: «Что там за дьявольщина? Кто, мол, такие?» А энти голоса, говорит, мол, хрюкают, пищат, балабонят, плачут, смеются. И прослышала она, как один сказал оттуда — как одержимый Иисусу: «Имя, мол, нам легион». Она, почитай, опосля года два к стоку-то и близко не подходила. За тех два-то года я навкалываюсь на службе по двенадцать часов на дню, потом иду домой и перемываю энти чертовы тарелки.
Он вынул из машины бидон с «пепси», этот человек лет 72-73 в серой застиранной робе; ручейки сбегали с уголков рта.
— Ты, почитай, думаешь теперь: вот, мол, клоп чумной, — выговорил он, утолив жажду, — но я тебе еще скажу, ежели отключишь энту вертушку.
Я щелкнул кнопкой, прекратив запись, и поощряюще улыбнулся ему.
— Когда я переварил лишь малую толику того, что услышал за последние несколько лет, вам легче будет пройти Америку с востока на запад пешком, нежели убедить меня в том, что вы — сумасшедший, — заявил я.
Он тоже улыбнулся — из вежливости.
— Ну вот, значит, вожусь я по привычке как-то ночью с тарелками в мойке, — а дело было в осень 1958, — смотрю, а они обратно там поселились. Жена-то уже спала там наверху. Бетти была у нас единственной, Бог дал красивую девку, и, значит, опосля как ее убили, жена все больше спала. Ну ладно, включил я воду. И вот знаешь, такой звук, когда мыльная вода стекает — сосущий вроде. Ну я вроде внимания-то не обращаю, мне бы помыть побыстрей да наколоть пойти лучины в сарай. А как звук-то кончился, мне помстилось, будто там дочка моя. Слышу: Бетти вроде в тех трубах. Смеется… Где-то внизу, в темноте смеется. А то вдруг как плачет. Или и то, и то… Вот, значит, что было. А может, примерещилось. Только уж больно похоже…
Мы молча смотрели друг на друга. Свет, проникавший через грязное оконное стекло, старил его, делая похожим на Мафусаила. На меня в тот момент дохнуло мертвящим холодом.
— Ждешь, что еще чего скажу? — поинтересовался старик, которому в 1957 должно было быть около сорока пяти и которому Бог дал единственную дочь по имени Бетти Рипсом. Бетти нашли в конце Джексон-стрит после Рождества, замерзшую, с широкими зияющими ранами на теле.
— Нет. Думаю, что у вас все, мистер Рипсом.
— Верно, однако, — заметил немного удивленный старик. — Я вижу у тебя по лицу.