Онмёдзи
Шрифт:
— Или, может быть, это не имеющий тела демон принял форму вазочки для масла. Такое тоже может быть.
— Но зачем же демон стал вазочкой?
— Думаешь, я знаю? Я ж не видел.
— Я успокоился.
— Почему?
— Да я думал, что ты все-все знаешь. А мне ж досадно, если ты все знаешь и все можешь объяснить.
Сэймей засмеялся и снова бросил в рот кусочек иваси. Запив его саке, Сэймей посмотрел на Хиромасу и испустил глубокий прочувствованный вздох.
— Ты чего? — спросил Хиромаса.
—
— О чем?
— Ну, вот то, что ты тут есть… или то, что камень там валяется…
— Ты опять, Сэймей?
— Быть — это самое странное.
— Нет, это твое сю гораздо страннее!
— Гм.
— Слушай, Сэймей, не запутывай разговор!
— Разве я запутываю?
— Ты очень легко превращаешь разговор в лабиринт. Пусть камень будет камнем, а я буду собой, разве так — плохо? Как ты вообще саке-то можешь пить, думая о таких вещах?
— О, нет, Хиромаса! Мне очень нравится пить саке и говорить с тобой обо всем этом.
— А мне не нравится.
— Ну, извини, — Но по Сэймею ничуть не видно, что он извиняется. Он с сожалением цокнул языком, подлил допившему саке Хиромасе следующую порцию и посмотрел на него:
— Итак, Хиромаса, а сегодня с каким делом ты пришел? — коротко спросил.
— А! Да! Это, я хотел попросить тебя помочь.
— Да?
— Это такая просьба, с которой только ты можешь помочь, Высший мастер Инь-Ян, — сказал Хиромаса.
Высший мастер Инь-Ян, Онмёхакасэ — так звали тех онмёдзи, которые были приписаны на службу в Ведомство Инь-Ян, Онмёрё, при дворе, и занимались астрологией, календарями и гаданием. Но среди всех гадателей и геомантов, чародеев и прочих типов онмёдзи Сэймей был белой вороной. Когда он проводил таинства искусства Инь-Ян, он никогда не шел по древнему пути. Все служащее украшением таинству он отбрасывал совершенно и действовал по-своему, но при этом в официальных случаях он мог провести и церемонию по всем правилам.
Он мог предаваться разврату с женщинами, торгующими своим телом на окраине столицы, но, неожиданно для всех, в случае какого-либо высокого собрания, мог легко и быстро сочинить стихотворение, даже китайское иероглифическое, и вызвать своим произведением восхищенные возгласы придворных.
Как облако, он ничем не был связан.
И вот, такой Сэймей и прямая душа — Хиромаса, как ни странно, друг другу подходили и оставались друзьями и собутыльниками.
— Что за просьба? — спросил Сэймей, и Хиромаса принялся рассказывать.
— Среди моих знакомых воинов есть Кадзивара-но Сукэюки, — отпив большой глоток саке начал Хиромаса.
— Так, — слушая, Сэймей маленькими глоточками потягивал саке.
— Сукэюки нынче будет тридцать девять лет. До недавнего времени он занимал должность в Ведомстве Архивов,
— А чего это он подался в бонзы?
— Где-то год назад из-за болезни он потерял разом и отца, и мать. Ну и затосковал, обрил волосы…
— Хм.
— Слушай дальше. Храм, в который ушел Сукэюки, называется Мёандзи, храм Мистического покоя.
— Это тот храм, рядом с речкой Кацурагавой на западе?
— Именно. Это если пройти по Большой дороге Накамикадо дальше на запад.
— Ну и?
— Его монашеское имя — Дзюсуй. И вот, этот болван Дзюсуй решил в память о родителях копировать сутру «Хання» — «Истинная мудрость».
— Ого!
— В день по десять раз. Собрался продолжать тысячу дней.
— Силен!
— Ну и вот, с тех пор прошло уже дней сто, а этого обалдуя Дзюсуя восемь дней назад вдруг начало мучить видение.
— Видение?
— Да.
— Какое видение?
— Да как тебе сказать. Женское видение…
— Женщина, что ли?
— И очень обольстительная женщина.
— Ты видел?
— Нет, я не видел.
— Жаль.
— Сукэюки, ну этот, Дзюсуй, который, он так говорил.
— А. И ладно. Расскажи, какое это видение.
— Это, понимаешь ли, Сэймей… — Хиромаса еще раз протянув руку к чашечке и отхлебнув саке, снова заговорил:
— Ночью, — начал он рассказ.
Ночью Дзюсуй ложится спать с наступлением часа собаки, между девятью и одиннадцатью часами вечера. Спит в отдельной келье. Всегда один. Храм маленький, там нет даже и десяти монахов, их всего восемь, включая Дзюсуя.
Это не тот храм, где человек, собирающийся стать бонзой, занимается медитацией и учением. Это храм, удобный для того, чтобы придворные, воины — более или менее знатные люди — могли остановиться в нем, уйдя из дома, вместо тайного жилища, для этих целей храм и использовался.
Там нет строгих медитаций и постов, как у монахов-сектантов, и если жильцы время от времени дают храму деньги, то они не связаны уставом как монахи, и могут иногда ходить в светские места, как могут они и, подав прошение, использовать отдаленные кельи как личные комнаты.
И вот, ночью, Дзюсуй проснулся. Сначала он не понял, что уже бодрствует. Думая, что все еще спит, открыл глаза и вглядывался в синюю тьму потолка.
— Почему же я проснулся? — Он повернул голову вбок. На выходящих в сад сёдзи — деревянных решетчатых рамах, обтянутых тонкой белой бумагой — свет голубой луны, и падают тени от листьев клена. Такие окна с сёдзи нынче входят в моду.
Похоже, что дует легчайший ветерок, потому что тени кленовых листьев тихонечко дрожат. Лунный свет за окном ослепителен, и благодаря нему вся комната погружена в голубой полумрак. Дзюсуй подумал, что проснулся оттого, что свет луны упал ему на лицо.