Они брали Рейхстаг
Шрифт:
Слегка отведя корпус влево, как бы делая взмах, Берест стремглав рванулся вправо с такой скоростью, на какую только был способен. Ветер свистел в ушах, но сзади все явственнее слышалось чужое дыхание. «Не отстает, сволочь. Хоть бы увидел кто из наших!» И только тут Берест вспомнил о пистолете. Ведь за пазухой! Сунул руку, вот он! Как вкопанный остановился, повернулся и, не целясь, выстрелил. Эсэсовец не приостановил бега. Алексей выстрелил еще раз, и преследователь замертво свалился к его ногам.
Только теперь почувствовал, что силы иссякли. Ну и денек выдался!
В первом же дворе увидел Бодрова, копавшегося в ящике около машины, и так обрадовался встрече, словно давным-давно не видел этого старого симпатичного солдата. Оторвавшись от дел, Бодров удивленно разглядывал замполита. Вымазанное лицо, взъерошенный, шинель грязная.
– Что с вами, Алексей Прокофьевич?
– Федор Алексеевич, там у тебя что-нибудь есть? – показал на алюминиевую флягу, висевшую у солдата на поясе.
– Полна. Как на Висле выдали, так и не трогал, – поспешно отцепляя, проговорил Бодров.
Алексей приложился к горлышку и, не отрываясь, опорожнил добрую половину фляги.
Отдавая, заметил недовольство на лице солдата.
– Знаю, знаю, Федор Алексеевич, твой взгляд на водку и разделяю его. Но тут особый случай…
Ординарцы Щербина и Руднев шли по деревне, устало волоча ноги.
– До чего же будет хорошо, Петро, если удастся выспаться, – сдвигая ушанку на затылок, проговорил Руднев.
– Да, люди с ног валятся… Харчей нет, вот что только плохо, Василь. Давай-ка в эту хату заглянем.
Они остановились около дома с острой черепичной крышей.
В поисках съестного связные обошли все дома. И везде пусто. По-видимому, геббельсовская пропаганда запугала жителей ужасами «сибирского плена» и они выселились заблаговременно и забрали все подчистую.
– Так хочется хлебца! За один ломоть десяток плиток шоколада отдал бы.
Василь толкнул Щербину и остановился: во дворе дома, мимо которого проходили, Пятницкий пристально разглядывал пузатого немца в штатском. Щербина не удержался от улыбки. Пятницкий, как и Бодров, в последнее время все чаще стал приглядываться к пленным. «Ищет лагерных палачей. Чудак! Это же все равно что в стоге сена иголку искать».
Вдруг Пятницкий шагнул к немцу, схватил его за воротник и уверенно крикнул:
– Вот мы и встретились, герр комендант!
В ответ тот обреченно простонал: «Майн гот, зольдат», упал на колени и стал что-то быстро бормотать. Петр резко взмахнул винтовкой и так же резко опустил ее. Брезгливо толкнул немца.
Ординарцы глазам своим не верили: Пятницкий нашел-таки обер-лейтенанта. «Да, позавидуешь выдержке Петра Николаевича! Я бы так не смог: сразу же прикончил бы этого убийцу», – подумал Щербина и подошел ближе.
– Чего смотришь? Заколоть удава, и все тут!
Пятницкий придержал его руку:
– Не горячись, Петро. По закону все должно делаться.
– Сведем его к замполиту,
– Верно, Василь.
Берест зашел в длинный полутемный сарай, куда поместили пленных. Они сидели на скамейках вдоль степ, посередине – стол со стулом.
Берест сел за стол и стал разглядывать пленных. Грязные, заросшие лица. Погасшие, безразличные ко всему взгляды. Да, это уже не те наглые, самоуверенные вояки, которых он видел в сорок первом…
Он не заметил, когда ординарцы ввели обер-лейтенанта. Тот, увидев немецких солдат, гаркнул: «Хайль Гитлер!» Пленные вскочили и дружно выкрикнули фашистское приветствие. Замполит вздрогнул от неожиданности, в руке блеснул пистолет. Разглядев ординарцев, стоявших у входа, все понял. «Ишь ты, храбрец какой нашелся! Шаль, словарь мой беден…»
– Кто из вас понимает по-русски?
Немцы зашептались, затем поднялся долговязый солдат и сказал, что он немного понимает.
– Хорошо. Ну-ка спроси, с какими словами в плен сдавались?
Солдаты ответили дружно:
– Гитлер капут!
– Теперь спроси: почему же они то «капут», то «хайль» кричат?
Несколько минут немцы о чем-то спорили. Наконец Берест услышал:
– Герр лейтенант, никакого обмана. Все говорят: «Мы по привычке!»
– Ну что ж, допустим… Но от плохой привычки надо отвыкать. А это что за птица?
Обер-лейтенант презрительно отвернулся, но тут же спохватился, довольно бегло заговорил по-русски, моля о пощаде.
Болтовню фашиста прервал Руднев:
– Товарищ замполит! Это палач концлагеря, Петр Николаевич его опознал.
– Вот как! Увести!
Попяв, что положение его безнадежно, эсэсовец, выбросив руку, вновь крикнул «Хайль!», но пленные молчали. Пятницкий подтолкнул обера к двери.
– Нечего тут цирк устраивать. Капут пришел, а ты все «хайль» вопишь!
В тот день Петр впервые почувствовал облегчение.
Притихла щемящая в сердце боль. Радость от того, что землю больше не поганит изверг-обер, заглушила ее. Вспомнил своих товарищей – мучеников лагеря. Собрать бы их сюда! Если бы это было возможно, прошел бы всю землю, отыскал живых, поднял из могил растерзанных, по-братски обнял бы всех и сказал им: «Возмездие свершилось!»
3
Стоял март, дождливый и туманный. Шагая в голове батальона, Неустроев вспоминал родные края и на чем свет стоит бранил климат Германии. «У нас на Урале еще лежит снег, поджимают морозы, только в полдень звенит капель. Крыши домов под снегом, карнизы – в сосульках! Хорошо! А здесь промозглая сырость, до костей пробирает». Еще в начале похода почувствовал неутихающую боль в ногах. Забеспокоился, – может, с костью что. Осторожно спросил Ярунова, как у него. «Болят, Степан Андреевич», – без колебаний подтвердил тот. «Нашел ты, Степан, с кем равняться, – подумал Неустроев. – Василий Иванович вдвое старше». Спросил у Гусева, у которого тоже были перебиты ноги. «При таком темпе железные и те не выдержат, заболят», – ответил Кузьма.