Онега
Шрифт:
— Как там, Иван Васильевич, поклевывает?
— Плохо, дружочек, заленились что-то, стервецы. Так себе…
Но мои товарищи, стоящие рядом с Иваном Васильевичем, молчат и качают головами. А Иван Васильевич уже пробирается сквозь кусты.
— Идем выше, там ходчей дело пойдет.
Боря и Сева подходят ко мне, у обоих на лицах недоумение.
— Ты погляди.
Около десятка небольших окуньков бьется в широком кармане Севиного плаща.
— Это за минуту?
— За минуту, на одного червяка. Только успевал выбрасывать да еще ворчал, что
И всех нас охватывает зуд нетерпения. Что за ручей, если на нем такой минутный улов называется плохим? Вот он — шириной всего в один шаг, похожий на тысячу заурядных ручейков, обросший осокой, кустами, покорно огибающий встречные деревья. Не верится, что в нем может быть что-либо, кроме лягушек.
У одного Юры Коринца ручей не вызывает восторга, он глядит на него хмурым взглядом.
— Мелочь…
Юра прилаживает к своему спиннингу катушку и заявляет:
— Ловите этих блох. Пойду на озеро, там, может, покрупнее подцеплю…
И, задевая полами плаща за траву, уже начавшую покрываться вечерней росой, решительно направляется в сторону озера.
Мы не обладаем такой рыбацкой гордостью, с нас хватит и этого ручейка.
Иван Васильевич впереди, видно, как над кустами поднимается и опускается его удилище — сосредоточенно трудится человек. Мы рассыпаемся вдоль ручья, выбираем каждый для себя маленькую заводь, насаживаем червей, забрасываем крючки.
Мой поплавок сразу же уходит под воду. Зацепило за дно?.. Какое там — на лесе бьется небольшой сильный окунь. Торопливо снимаю, бросаю его прямо под ноги, закидываю — поплавок под водой, тяну… Без промаха — второй окунек! Скорей отцепить его, как он жадно схватил, как крепко засел в нем крючок!.. Третий, четвертый, десятый… Счет потерян. Досадно, что время уходит на снимание рыбы с крючка, досадно, что на моей леске только один крючок, а не два, не целый десяток: трепещущими гроздьями таскал бы я этих изголодавшихся в тесном ручье окупят…
А ручеек с виду невинен — низенькие топкие берега в осоке, кой-где от несильного течения покачивается лист кувшинки, кусты полощут свои ветки в воде, ни рыбьего всплеска, ни бурления — пустыня, да и только.
Мне надоедает махать удочкой на одном месте, но и боязно покидать его: вдруг да следующая заводь окажется не такой удачливой? Мои друзья ушли вперед, они молчат, они заняты, они углублены в дело.
Как много времени уходит на то, чтобы надеть всех окуней, трепещущих под моими ногами, на длинный ивовый прут. Я поднимаю свой улов, рука ощущает благодатную тяжесть. Килограмм? Нет, пожалуй, поболее.
Делаю несколько шагов вперед, опускаю крючок… Окунек за окуньком, без промедления! Удача! Если сорвавшаяся с крючка рыбешка падает под ноги, я не поднимаю ее, не удостаиваю взглядом, не поправляю червя — некогда и незачем, все равно через секунду забьется на лесе новый окунь. Страсть и жадность охватывают меня — жадность к добыче, жадность к времени, каждая секунда на счету. Я уже не рыбак, я заготовитель.
Солнце спустилось за деревья. Тиха и непроницаемо
У меня уже две увесистые связки окуней, возле ног выплясывают кандидаты на третью… Не одна уха, а пять, шесть только у меня одного, ухой бы я теперь в состоянии накормить целый взвод, роту солдат. Зачем мне столько рыбы? Но я ловлю, я отмахиваюсь от всех сомнений, я никак не могу насытиться ощущением трепещущей добычи на тонкой леске.
Солнце совсем село. Из лесной чащи на полянку неприметно ползет темнота. Серый туман цепляется за жесткую щетину лесного лужка, с мягким коварством обнимает тощий стожок сена. Тишина, птицы перестали шевелиться в кустах. А окуньки продолжают все так же неистово драться за драгоценный огрызок вылинявшего червяка, насаженного на грубый ржавый крючок.
Всему есть предел. Моя ненасытность проходит. Все с большим и большим равнодушием я таскаю рыбешек. Не пора ли закругляться?.. Слышу голоса товарищей, тоже уже пресыщенных ловлей. Баста!
Увешанные рыбой, мы двигаемся к Тесовому озеру следом за Иваном Васильевичем. Тропинка идет по трясине, то одна, то другая нога проваливается, мы никак не можем управиться с ними, а Иван Васильевич уже далеко впереди. Для него и трясина не трясина, идет, как Христос, — по воде, яко по суху.
У озера мы встречаем Юру Коринца. Он с тихой грустью взирает на наши связки. Весь вечер он старательно бросал в озеро блесну, вожделенно ждал щуку, но клюнул такой же, как наши, крохотный окунек, причем один-единственный. Юра грустен, а мы торжествуем — поделом, наказана гордыня.
Иван Васильевич во всей красе. Мы еще не успели ступить на сухое место, а у него уже вовсю трещал костер, висели котелки с водой, возвышалась куча дров, в маленькой рубленой избушке топилась каменка, густой дым полз из распахнутых дверей, из-под крыши, изо всех щелей. А сам Иван Васильевич залез в чащу и рубит сухую сосну, во все горло распевает песни, за содержание которых, ей-ей, не похвалил бы его покойный отец, строгий блюститель нравственности.
— Берегись!.. — кричит он весело, и сосна, ломая ветви деревьев, рушится на землю.
Перед порогом дымной избушки, как скатерть, разложен широченный кусок бересты. Иван Васильевич приказал нам сваливать на него рыбу.
— Я, дружочки, буду чистить ее, а вы мойте.
Как! Всю чистить?! С такой кучей мелкой рыбы можно провозиться до утра. Но и в этом Иван Васильевич мастер. Он чистит без ножа. Берет в руки окунька, одно движение большим пальцем, и окунек уже без внутренностей… Мы перемываем рыбу вчетвером, торопимся, до крови накалываем руки об острые иглы плавников, но не можем поспеть за Иваном Васильевичем. Он вычистил рыбу, влез в еще заполненную дымом избушку, кашляет там, ворчит, что-то перебирает.