Он все видит!
Шрифт:
– Вот, – сказала я, поставив фужеры на стол, – это – вам!
– Красивые, – оценила вахтерша. – А почему только два? В комплекте шесть штук должно быть, а еще лучше – двенадцать.
– А это, знаете ли, для романтического ужина при свечах, – подсказала я ей.
– Для романтического? А с кем же мне эту романтику разводить? Разве что с Петром Кузьмичом, нашим сантехником? Только он, поди, шампанское не пьет, – вахтерша взяла фужер и рассмотрела его через свет своей настольной лампы. – О, как блестит! А водку в него налить можно?
– В принципе, можно.
– Тогда я забираю их себе! Сейчас,
– Заметано, – ответила я.
Завхоз тоже оказалась корыстной особой, она забрала себе оставшиеся четыре фужера, посетовав на то, что комплект не полный. Зато всю остальную посуду она переписала себе в журнал безвозмездных приобретений и даже попросила меня расписаться под этим списком.
– Ну вот, теперь все, – сказала она, закрыв журнал.
– Знаете, я хотела бы посмотреть на одного человека. Хотя бы издалека… Вы не могли бы мне с этим помочь?
– Кем интересуешься?
– Синдяковым.
– Бывшим прокурором, что ли? – завхоз как-то нехорошо улыбнулась. – А ты ему кто будешь?
Действительно, кем я приходилась человеку, убившему моих родителей? Современницей, землячкой – и больше, пожалуй, никем.
– Я…
– Да ладно, можешь не отвечать. Синдяков у нас личность известная, на него многие посмотреть ходят. Наверное, те, кого он когда-то сажал. Теперь они удовольствие получают, когда видят, во что он превратился.
– А во что же он превратился?
– Пойдем, сама увидишь, – женщина сгребла со стола огромную связку ключей и направилась к двери.
Мы шли по длинному коридору с многочисленными дверьми. Старики и старушки, попадавшиеся нам навстречу, приветливо кивали нам.
– Это ходячие, а Синдяков – вот здесь, с такими же паралитиками, как и он сам, – завхоз открыла дверь в большую палату и подтолкнула меня вперед.
– Здравствуйте! – сказала я, но мне никто не ответил.
Двое пожилых мужчин в полосатых пижамах неподвижно лежали на кроватях, а трое сидели в инвалидных креслах. Один из них читал какую-то газету, второй что-то разглядывал на потолке, а третий просто ездил по палате туда-сюда. Я попыталась отгадать, кто из них бывший прокурор города, но не смогла. Никто из этих несчастных не был похож на Синдякова.
– Володенька! – позвала завхоз, и инвалид, тупо смотревший в потолок, встрепенулся. – Езжай сюда, дорогой, я тебе конфетку дам.
Он подъехал к нам поближе, и работница дома престарелых дала ему карамельку. Он так обрадовался этой конфетке, будто она была для него высшим наслаждением. Меня Синдяков не узнал. Впрочем, я тоже не поверила своим глазам. Неужели этот человек еще совсем недавно имел молодую жену, но при этом изменял ей с девицами легкого поведения, проматывая деньги, которые рекой текли к нему карман в его прокурорские годы? Он прежде одевался в лучших магазинах, питался в дорогих ресторанах, ездил по «переменке» на двух дорогущих иномарках… Теперь он сидел в инвалидном кресле в казенной пижаме и с аппетитом жевал карамельку. Глядя на него, я поняла, почему детей пугают старостью, а стариков – детством. Дурашливое блаженство растаяло вместе с карамелькой, и на лице Синдякова снова появилось выражение старческого оцепенения,
– Пойдемте отсюда, – сказала я, не будучи в силах смотреть на него.
Я шла по коридору, обуреваемая самыми мрачными мыслями. Может, не стоило спасать этого человека, когда сыновья оставили его гореть заживо в пылающем доме? Разве это жизнь? Мысли мои невольно переметнулись к Татьяне Владимировне, которую после инсульта тоже ждала незавидная участь. Ирина сказала Ковалеву, что его жену парализовало. Смогут ли врачи поставить ее на ноги? Я этого не знала. Жалела ли я о том, что потихоньку сводила ее с ума? Несколько дней тому назад я была уверена, что поступала правильно. Как это ни странно, но после посещения палаты паралитиков я заколебалась в оценке своих недавних действий.
– Ой, здравствуйте, а я вас узнала, – сказала мне какая-то пожилая женщина, когда я вышла из дома престарелых. Она сама собиралась туда войти. – Не помните меня? Я соседка Сашки Засухина.
– Ну, конечно, я вас помню, просто я задумалась немножко, – я узнала бабульку.
– Понятно. А я что вам хотела сказать-то… С Сашкой-то беда приключилась!
– Какая?
– Выгнала-таки Варька его из дому! Он уже вторую ночь во дворе на скамейке спит. Это хорошо, что сейчас лето. А что он зимой будет делать? Одна ему дорога – сюда вот! Я-то к своей приятельнице прихожу. Не больно-то меня к ней пускают, но я суну вахтерше десяточку, и она сразу доброй такой становится… А кто к Сашке придет? Даша как сквозь землю провалилась.
– А за что же Варька его выгнала?
– Деньги он какие-то то ли потерял, то ли пропил, не знаю. Варька кричала, что он кучу денег профукал. А их она где-то там раздобыла… Своровала у кого-то, наверное. Словом, беда!
– А что же Засухин к участковому не сходит? Может, он Варьку на место поставил бы? Все-таки она живет там без прописки…
– Боится Сашка свою сожительницу, вот и терпит. Ладно, милая, пойду я. Что-то мы с тобой заболтались.
– До свидания, – сказала я и направилась к своему «Мини-Куперу».
История с Дашиным отцом не выходила у меня из головы. Мне почему-то захотелось ему помочь. Я поехала в Пролетарку, нашла участкового и обрисовала ему ситуацию.
– Ну и что вы от меня хотите?
– Я хочу, чтобы вы не позволили Засухину стать бомжем.
– А вы, собственно, кто ему будете? Не дочь ли?
– Нет, я просто неравнодушный человек и юрист по образованию.
– Что-то вы, гражданочка, темните! Сами, что ли, виды на эту квартирку имеете?
– А вы посмотрите мою прописку, – я протянула лейтенанту свой паспорт, – тогда поймете, могу я иметь виды на квартиру Засухиных или нет.
– О, да вы в коттеджном поселке живете! Крутая!
– Я вам просто хотела объяснить, что мне дополнительная жилплощадь ни к чему. Своей хватает, причем на двух этажах.
– Ладно, вот появится у меня свободное время, я схожу и проверю, что по этому адресу происходит, – сказал участковый и вдруг задумался: – Как, вы сказали, сожительницу Засухина зовут?
– Варвара Кравцова. Отчества ее, простите, не знаю.
– Так это та, в чьей квартире газ взорвался?
– Она сама.
– А мы ее чуть ли не полгода ищем и не можем найти! – воскликнул он.