Ома Дзидай
Шрифт:
Все, что я чувствовал, – прикосновение влажных и обжигающе горячих мерзких губ они. Дыхание с запахом копоти, напоминающее об Отобе. Отвращение вернуло мне власть над собой.
Нисимото Садара телосложением напоминал медведя. Но я, изнеможённый от частых недоеданий, смог оттолкнуть его. Похоже, кумитё просто позволил мне.
– Отвали от меня!
В ушах стоял знакомый грохот. Не из-за учащённого сердцебиения, вставшего комом в горле. Я был уверен, что слышал приближение Малинового Оскала.
– Прости, –
Выглядел он, как неистовый, обезумевший от голода зверь. Мы постепенно успокаивались. Шум внутри головы прекратился.
– Не смог удержаться. – Он судорожно смежил веки и отвратительно облизал губы. Так, будто старательно собирал с них пыльцу или вроде того. – Как я и думал. Ты вкусный. Очень, очень вкусный…
С этими словами он стыдливо выбежал прочь из раздевалки, как женщина, пойманная за купанием голой.
– Больше не прикасайся ко мне! – бросил ему я, только подстегнув, но уже без злобы. Всё вставало на свои места. Нет смысла злиться на человека, если он неуравновешенный, если он… душевнобольной.
[1] Тяхан – японское блюдо, похожее на плов.
[2] Хакама – японские шаровары.
[3] Таби – традиционные японские носки высотой до лодыжки с раздельным большим пальцем для носки гэта.
Часть пятая. Зверь из Масуды (5-4)
Глава двадцатая. Нерушимая Сила
На следующий день
Я, Садара
Ночка оставила поганое послевкусие.
Всё шло, как обычно. Со становлением Дзиротё-гуми я позволил себе менять предмет увлечения ежедневно. Так и на сей раз.
Редко со мной ложились добровольно. Тем более, по любви. Зачастую приходилось платить. Выстроилась целая очередь страждущих. Тому я только рад. Был.
Вечером обнищавший крестьянин привёл старшего сына-девственника. Селянину требовалось быстро достать средств, чтобы его семья не померла с голоду, пока созревает первый урожай. Честная сделка. Оправданные нужды.
Землепашец не врал, лестно отзываясь о чаде. Личико у него было слащавое. Глаза цвета охры, пепельные волосы. Детский ум, но стройное поспевшее тело. Робкий и плаксивый недотрога. Не юноша, а загляденье. И это – моя новая жертва.
Но я не уделил ему и толики внимания, что странно. Налюбовался в миг и совсем не пообщался. Безымянный малец не вызывал ничего, кроме безразличия.
– Раздевайся, – велел я, снимая с себя одежду...
Сопротивление прекратилось, и крестьянский сынок стал податлив, как глина в руках гончара. Взглянув на меня единожды, он понял, куда попал и как больно ему будет в ближайшие два часа. У него имелось время, чтобы подготовиться и напрячь силу воли, но не воспользовался им. И теперь – не стерпев напора, кричал, как резаный, и рыдал в две бадьи.
– Мамочки... мамочки! – вопило тело подо мной, но я не обращал внимания.
Скромные не целованные мальчики всегда заводили меня. Склонять их к сношению
– Пожалуйста, хватит! Пожалуйста!..
Гости знали, что будет этой ночью, и просто пошли к себе. На крики никто не являлся. Даже отец мальчика…
Меня одолевала неприязнь из-за одного-единственного паренька, что пытался уснуть через пять комнат от меня. Я хотел только Фудо. Но из-за Рю, лежавшего по соседству, он находился вне досягаемости. Ничего не поделаешь.
Чтобы довести дело до конца, в мыслях отпрыск землепашца сменился вожделенным сыном даймё Фурано. Больше никаких воплей и криков. Правильные черты лица не обезображены болью.
Необыкновенные багровые волосы упали на подушку. Водянисто-зеленые глаза, горящие в лунном свете, беспокойно шарят по спальне и иногда встречаются с моими. Он смотрит с желанием. Ноздри вздымаются, будто ему не хватает воздуха.
Верхними зубами мальчик впился в нижнюю губу так сильно, что прокусил до крови. Он морщится и стонет, подвешенный между мучением и наслаждением, которые я дарю ему от чистого сердца.
– Садара... Садара... Садара! – судорожно зовёт Фудо, моля о чём-то, но не определившись, чего хочется – передышки, или чтобы я не останавливался.
Продолговатые ручонки с опрятными, тоненькими, длинными пальчиками елозят по кровати. Его худые ноги держатся в одном положении у меня под мышками. Ступни прыгают.
Плоский животик сдувается-надувается. Вдыхая, ловлю сладкий запах его чистой гладкой кожи. Волос, напоминающий благоухание тростникового сахара и полевых цветов соответственно. Я целую его, вкушая влагу и приятную свежесть, напоминающие о первых весенних вечерах в бурную оттепель.
В Урагами Фудо замечательно всё – от темечка до пяточек. Я увидел в нём самое лучшее, дорогое и прекрасное украшение жизни. Будь этот мальчик со мной, я стал бы счастливым безукоризненно.
Сладостное видение исчезло, как только с отпрыском нищего крестьянина было покончено. Он снова лежал перед глазами, зля меня своим присутствием. До чего же я опустился: занимаясь одним, представляю кого-то ещё.
Переполненный жгучим семенем они, юнец больше не плакал. Он закряхтел от облегчения, но не понимал, что произошло, и почему у него так свербит и горит в толстой кишке. Его дурацкие вопросы впивались в ухо, как потревоженные пауки в кожу.
– Что это вы сделали, Садара-сама? Очень странное чувство…
– Поздравляю, ты отработал деньги. Угомонись, – приказал я.
После совокупления привык болтать с любовниками на сон грядущий. Спрашивать об ощущениях, поскольку никогда не бывал на их месте. Да и куда мне, громиле. В большинстве своём ответы совпадали друг с другом, но любопытство не умалялось. Здесь, честно говоря, – плевать. Хотелось избавиться от парня. Чем скорее, тем лучше.