Олимп
Шрифт:
«Мертва. Навеки. Мертва».
Сын Марины поднялся, вошел в нагретую воду, нырнул, шумно вынырнул и, мощно работая руками, поплыл навстречу рифу, где бушевали волны и разбивались в белую пену, откуда однажды явилась доисторическая тварь, сожравшая акулу. Он все сильнее и сильнее бил по воде, чувствуя, как соль обжигает глаза и щеки…
По крайней мере от этого вернулось дыхание. Мужчина одолел сотню ярдов – и вот лагуна распахнулась в открытое море, холодные потоки увлекали за собой, тяжеловесные волны с потрясающим грохотом разбивались за рифами, и Даэман чуть не поддался зову отлива, манящему
Выходя из воды, кузен Ады по-прежнему не волновался из-за своей наготы, но уже беспокоился за свою безопасность. Поднял просоленную левую руку, активировал функцию дальней сети. «Где это я?» Остров в южной части Тихого океана… Даэман едва не расхохотался. Девять месяцев назад, до встречи с Харманом, он и не подозревал, что Земля круглая, не догадывался о числе океанов и континентов, тем более не представлял себе, как они называются. Теперь ему все это известно – а проку-то, шут возьми? Ровным счетом никакого, если подумать.
Ну и ладно, зато дальняя сеть не показала в округе ни единого «старомодного» человека или войникса. Даэман прошел по пляжу, отыскал свои вещи, опустился на куртку, расстелив ее наподобие одеяла, и вытянул загорелые ноги, покрытые песком.
В ту же секунду ветер подхватил пелену и понес к воде. Не успев подумать, мужчина поймал на лету затейливо расшитую ткань, промокнул ею волосы, смял в руке и, упав на спину, вперился взглядом в чистое, как слеза, лазурное небо.
«Она мертва. Я держал ее череп».
Откуда ему знать, что это был тот самый череп из сотни? Несколько прядей рыжих волос, оставленных ради грязного намека, еще ничего не доказывают. Однако Даэман не сомневался. А может, не стоило разлучать ее с остальными? Нет, только не с Гоманом, чье дурацкое упрямство в конце концов убило Марину. Нет уж, только не с ним. В уме возникла четкая картинка: маленькая белая точка исчезает на фоне багровой кипящей лавы Парижского Кратера.
Кузен Ады поморщился и прикрыл веки. Но даже сквозь них проникала осязаемая боль, пронзая глаза хирургическими ланцетами при всяком воспоминании об этой ночи.
Даэману полагалось вернуться к товарищам и рассказать об увиденном: о том, что Калибан уже наверняка вторгся на Землю, о странной дыре в ночном небосводе, о страшилище, явившемся прямо оттуда.
Но тут в голове зазвучали вопросы, которые примутся задавать Никто, Харман, Ада или другие. «Почему ты уверен, что это был Калибан?»
Уверен, и все. Молодой мужчина просто знал. Между ним и чудовищем возникла некая связь – в ту самую минуту, когда противники кувыркались в почти лишенном притяжения пространстве разрушенного собора на орбитальном острове Просперо. С ночи Падения сын Марины был убежден: Калибан остался в живых, он каким-то немыслимым образом ускользнул на свободу и вырвался на Землю.
«Откуда тебе известно?»
Известно, и точка.
«Тогда объясни, как одному-единственному созданию ростом поменьше войникса удалось поубивать сотню обитателей Парижского Кратера, большую часть из которых составляли мужчины?»
Во-первых, он бы мог призвать
«Ладно. Если Калибан хотел тебя припугнуть, почему не явился в Ардис и не прикончил всех нас, оставив тебя на сладкое?»
Хороший вопрос. Мужчина догадывался почему. Он видел, как мерзкая тварь забавлялась с безглазыми ящерками, которых ловила в сточных прудах под землей орбитального города, – дразнила их, мучила, прежде чем заглотить целиком. А еще Калибан потешался над пленниками: над Сейви, Харманом и Даэманом, изводил их насмешками – прежде чем быстрее молнии кинуться на старуху, перегрызть ей горло и утащить мертвое тело под воду, чтобы там полакомиться.
«Я для него – игрушка. Да и все мы».
«Что именно пересекло на твоих глазах дыру над Парижским Кратером?»
Еще один хороший вопрос. Действительно, что? Пыль стояла столбом, вокруг яростно вращались мусорные смерчи, а сияние из иного мира попросту ослепляло. «Я видел, как огромный, склизкий мозг шагал на бесчисленных руках». Нетрудно вообразить себе реакцию обитателей Ардис-холла и прочих колоний на такие слова.
Впрочем, Харман не рассмеется. Девяностодевятилетний мужчина был там, вместе с Даэманом и Сейви, которой оставалось жить считанные минуты; он слышал, как чудище тянуло почти нараспев, пыхтя, свистя и скрежеща противным голосом, поминая своего дрянного папашу: «Сетебос, Сетебос и Сетебос! – вопила тварь. – Помыслил пребывать средь холода луны…» И позже: «Помыслил, сам, однако, что Сетебос многорукий, как каракатица, деяньями ужасный, впервые поднял взор и вдруг проник, что в небеса не взмоет, не дано, и счастья там не обретет, но мир его – мир мыльных пузырей – реальным мирозданьям не чета, и доброе в сем мире столь же близко реальному добру и так же схоже, как схожи день и ночь».
По зрелом размышлении Даэман с Харманом решили, что орбитальный остров Просперо и есть «мир мыльных пузырей», а теперь дошла очередь и до «многорукого, словно каракатица» божества, которому поклонялся Калибан.
«А то существо, которое вышло из небесной дыры, каких оно было размеров?»
И в самом деле каких? Огромные постройки рядом с ним казались кукольными домиками. Да, но яркий свет, но ветер и пыль, но мерцающие склоны грозной горы позади ужасного гостя… Пожалуй, мужчина не стал бы говорить однозначно.
«Значит, придется мне возвращаться».
– Господи Иисусе! – простонал Даэман.
Теперь-то он понимал, что использует не просто привычный с детства речевой оборот, а имя некоего Бога из той, Потерянной Эры.
– Господи Иисусе.
Возвращаться? Только не сегодня. Ему хотелось остаться здесь, на прогретом и солнечном, безопасном пляже.
«А для чего каракатица заявилась в Парижский Кратер? Уж не на встречу ли с Калибаном?»
Делать нечего, придется отправиться туда и все разведать. Но не сию секунду. И не сию минуту.