Олимп
Шрифт:
– Возможно. – Харман прикусил губу, вышел из лазарета под руку с любимой женщиной и принялся расхаживать по просторному особняку.
Примерно пятьдесят человек из четырехсот поселенцев Ардис-холла ужинали в главной столовой.
– Ты бы поела. – Супруг нежно погладил Аду по животу.
– А ты проголодался?
– Нет еще.
Правду сказать, свежие раны в ноге не давали ему покоя, и еда все равно не полезла бы в горло. Или же дело было в Одиссее, который лежал в лазарете, истекая кровью и наверняка умирая?
– Ханне придется туго, – шепнула Ада.
Девяностодевятилетний мужчина рассеянно кивнул.
В огромной зале, некогда предназначавшейся для танцев, за длинными столами трудились дюжины работников: прилаживали перья и бронзовые наконечники к деревянным стрелам, мастерили копья, гнули охотничьи луки. Многие поднимали глаза и приветливо кивали проходящей мимо хозяйке Ардис-холла и ее мужу. Супруги отправились в жарко натопленную кузницу-пристройку, где трое мужчин и три женщины ковали лезвия для ножей и бронзовые клинки, а потом правили их с помощью крупных точильных камней. К утру, когда после ночной отливки принесут расплавленный металл для работы, здесь будет нестерпимая духота, подумалось Харману. Он задержался, чтобы коснуться почти завершенного меча: оставалось лишь обмотать рукоятку тонкими кожаными ремнями.
«Топорная работа. – Мужчине стало грустно. – Не только чудесный подарок Цирцеи, сотворенный неведомо кем и неведомо где, но даже простое оружие из древней туринской драмы многократно превзойдет эту вещицу мастерством исполнения и строгим изяществом отделки». И еще ему было горько, что первыми плодами человеческого труда за два с лишним тысячелетия явились вот эти грубые орудия для убийства: дождались-таки возвращения своего часа.
В кузницу ворвался Реман – видимо, спешил с вестями в особняк. С одежды мужчины капала вода, в бороде блестели сосульки. Совсем недавно, покончив с работой на кухне, он вызвался встать на караул.
– Что случилось? – осведомилась Ада.
– Войниксы, – выдохнул Реман. – Уйма войниксов. Ни разу столько не видел.
– Готовятся к атаке? – спросил Харман.
– Под деревьями пока толпятся. Но их там не меньше сотни.
На всех дозорных башнях загудели колокола. Тревога. Если бы твари перешли в наступление, звучали бы охотничьи рога.
Столовая быстро пустела; одеваясь на бегу, люди хватали оружие и мчались на боевые позиции: у частокола, во дворе, у торцевой стены, в оконных и дверных проемах, в портиках и на балконах особняка.
Девяностодевятилетний мужчина не тронулся с места. Так и застыл, будто скала посередине бурного потока.
– Харман? – прошептала жена.
Обернувшись, он повел ее против течения – назад, в лазарет, туда, где угасал Никто. Ханна уже оделась и нашла копье, но еще не решалась покинуть любимого. Прямо в дверях на друзей наткнулся Петир, однако вернулся к залитой кровью койке. Супруг Ады посмотрел на умирающего и сипло произнес:
– Он не сказал «взломать ворота». Он сказал: «Златые Ворота». Колыбель у Золотых Ворот.
И тут на башнях затрубили рога.
26
Дырка в небесах – дело нешуточное. Даэману следовало немедля возвратиться в Ардис и рассказать об увиденном. Он понимал, но не мог этого сделать. Не потому что боялся неосвещенной дороги от огороженного частоколом павильона к особняку, растянувшейся на добрую милю с четвертью, – просто чувствовал, что пока не готов.
И молодой мужчина отправился в некое позабытое место, код которого нечаянно обнаружил полгода
Молодой мужчина заглядывал сюда примерно дюжину раз, чтобы спокойно предаться размышлениям. Войниксы и прочие опасные чудища, казалось, тоже не ведали о здешних местах. Лишь однажды у самого рифа какой-то плавучий ящер высунул из воды могучую шею, щелкнул пастью и скрылся, держа в зубах тридцатифутовую акулу. Страшновато, конечно, но больше ничего такого не случалось.
Сын Марины сбежал по холму и сел на песок, положив рядом верный арбалет. Солнце припекало вовсю. Путешественник скинул увесистый заплечный мешок, намокшую куртку и, наконец, рубашку. Из кармана что-то свисало. Даэман вытащил, размотал – ах да, это же та самая туринская пелена, что лежала под пирамидой из черепов. Он брезгливо швырнул тряпку подальше. Затем избавился от ботинок, брюк, нижнего белья и нетвердой походкой направился к воде, даже не обернувшись на заросли: нет ли кого поблизости.
«Мама умерла».
Жестокая мысль поразила его, словно удар в живот, и молодого мужчину чуть снова не затошнило.
«Мертва».
Мужчина шагал нагишом навстречу прибою. Постоял на краю, позволив теплым волнам плескаться у ног и уносить золотой песок из-под пальцев.
«Мертва».
Он уже никогда не увидит ее лица, не услышит родного голоса. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда.
Даэман тяжело опустился на мокрый пляж. Колонист Ардис-холла считал, что уже примирился с думой о смерти как неизбежном конце, после того как лицом к лицу столкнулся с неприкрытой, бесстыжей реальностью собственной гибели восемь месяцев назад, на орбитальном острове Просперо.
«Я знал, что рано или поздно уйду из жизни. Но только не она. Не Марина. Это… несправедливо».
Кузен Ады всхлипнул, подавив нежданный смешок: надо же, нашел чему удивляться! После Великого Падения умерли тысячи… Тысячи – он это знал наверняка, потому что находился среди посланников Ардис-холла в другие общины. Мужчина видел кладбища, он даже сам объяснял собратьям, как нужно рыть могилы, где будут гнить закопанные тела…
«Мама! Мама!» Долго ли ей пришлось мучиться? Может, Калибан забавлялся с добычей, истязал ее, заставил страдать перед смертью?
«Я уверен, это был Калибан. Вот кто поубивал их всех. Невероятно, но это правда. Чудовище истребило целый город – и только ради того, чтобы добраться до моей матери, водрузить ее череп на пирамиду из мертвых голов, оставив несколько рыжих прядей, чтобы я не сомневался в ее гибели. Калибан, ты сучий дерьмоед, гнидосос подколодный, урод, пальцем деланный, в горло йодом мазанный, разорви твою душу якорь, сто ежей тебе в…»
У Даэмана перехватило дыхание. В горле словно застрял неподатливый ком. Рот сам по себе раскрылся, как если бы мужчину снова затошнило, но несколько мгновений воздух не проходил ни туда, ни сюда.