Оле Бинкоп
Шрифт:
Черный письменный стол Карла Крюгера притащили в районный секретариат коммунистической партии в тысяча девятьсот сорок пятом году из опустевшей виллы какого-то фабриканта. Теперь его заменили светлым с множеством ящиков. Времена стали светлее, но и сложнее тоже. Когда новый секретарь Вуншгетрей обнаружил, что длинный письменный стол перегородил всю комнату, как барьер, было слишком поздно. Не мог же он требовать, чтобы через какие-нибудь две недели для него снова приобретали дорогую мебель.
В том, что в его кабинет всунули высокое кресло с кожаной спинкой,
Собственно говоря, картина должна была висеть в квартире секретаря, но она оказалась слишком громоздкой и вступила в конфликт со шторами его жены. Вдобавок сам Вуншгетрей держался мнения, что произведения искусства принадлежат народу. Прошло время капиталистических коллекционеров.
Вуншгетрей был прежде маляром и даже сам копировал картины. Картину за креслом он не воспринимает как произведение искусства. На ней изображен литейный цех, и художник не поскупился на красную краску. Но, несмотря на щедро написанный жар, зритель остается холодным. Лица литейщиков прикрыты козырьками. Художник изрядно облегчил себе задачу.
Так или иначе, эта картина — подарок и на районной выставке была расхвалена критиками. В конце концов, критики специально изучали свое ремесло и, наверно, лучше знают, что такое искусство, нежели профан Вуншгетрей.
Так обстоит дело с живописью. С литературой товарищу Вуншгетрею приходится не легче, он терпеть не может окружать себя книгами, которых не читал. Между тем для чтения нужно время. А времени у Вуншгетрея в обрез: каждый день надо просмотреть газеты, вникнуть во множество проектов и циркуляров. Чтобы почитать классиков марксизма, Вуншгетрей иногда урывает у себя два-три часа воскресного отдыха. В ущерб семье.
Если случается, что окружной или центральный комитет требуют, чтобы он прочитал и принял на вооружение ту или иную книгу, Вуншгетрей велит принести ее из районной библиотеки.
По этой причине Вуншгетрей нередко испытывает угрызения совести. Он ведь обязан участвовать во всех дискуссиях и всегда говорить что-нибудь серьезно обоснованное, а у него не находится времени даже на то, чтобы прочитать писателей своего округа. Он не читал книг и обоих писателей своего района, но это угнетает его значительно меньше. Оба они беспартийные детские писатели. Вуншгетрей еще со времен партийной школы помнит изречение Горького о детских книгах: «Для детей надо писать, как для взрослых, только лучше!» А что эти люди умеют так писать, Вуншгетрей не верит. Иначе разве бы они торчали в Майберге? Разве «Нойес Дойчланд» хранила бы о них столь упорное молчание?
Часто, очень часто Вуншгетрей менял и улучшал свой стиль работы. Тем не менее ему не удалось изучить
Смеркается. В расцветших каштанах перед районным секретариатом шелестит теплый ветерок.
Сегодня у Вуншгетрея, против обыкновения, выдался свободный вечер. Перед ним лежат непрочитанные газеты, а в сторонке журнал «Единство». Ах ты господи, Вуншгетрей мог бы поехать домой, но дома с чтением уже ничего не выйдет. Придется помогать сыну делать уроки. Выслушивать сетования жены: «Просто стыдно, сыновья первого секретаря, а так плохо учатся!»
Вуншгетрей чувствует себя весьма неуверенно, когда приходится помогать сыну по математике. С детей сейчас столько требуют, а если он, Вуншгетрей, говорит о народном образовании, он обязан требовать еще больше и со школьников и с учителей. На самом деле ему самому следовало бы подучить математику.
В это самое время кто-то изо всей силы стучит в парадную дверь. Ночной сторож уже поставил чайник на огонь и не спешит вниз.
— Входи, кто там, открыто!
В вестибюле появляется краснощекий Ян Буллерт.
— Мне товарища Вуншгетрея!
— По вызову?
— А теперь что, обязательно нужен вызов?
Буллерт сидит напротив Вуншгетрея. Они знакомятся. Вуншгетрей не слишком словоохотлив.
— В чем дело, говори! — У Вуншгетрея на щеке шрам от осколка гранаты. Поэтому кажется, что с его лица не сходит высокомерная улыбка. Буллерт в низеньком кресле для посетителей чувствует себя, как Давид перед Саулом.
— Как у вас тут, курить разрешается?
— Да, разрешается.
Дело в следующем: Яну Буллерту нужна помощь партии. Его сын все равно что дезертировал. В самый разгар весенних работ. Этот малец, видите ли, желает на свой страх и риск учиться музыке.
— Согласуется ли это с нашей точкой зрения на поведение молодежи?
Вуншгетрей безразлично:
— Это все?
— Нет, собственно, не все. Я хотел поговорить еще о болезненной тяге к раздариванию.
— Раздариванию?
— Не совсем так. Речь идет о товарище Бинкопе, который втихомолку присвоил себе общественную землю.
— Бинкоп? — Необычное прозвище заставляет Вуншгетрея вспомнить о Фриде Симсон, приходившей к нему. — Где же доклад? Новый секретарь партгруппы уже выбран?
Новый секретарь — Ян Буллерт. Вот он сидит здесь. Еще неопытный руководитель. Хорошо бы, к ним приехали из района, инструктор или еще кто-нибудь.
Вечерний разговор между Буллертом и Вуншгетреем длится недолго, это не какое-нибудь торжественное заседание. Вуншгетрей думает: слабоватый товарищ. Семейные проблемы волнуют его больше, чем партийные. Видно, он здорово эксплуатировал сына.
— Инструктора я пришлю. Порядок?
— Порядок.
Через четверть часа Вуншгетрей уже едет домой в поселок на окраине. Шофер потягивается, разморенный весной. Ветер шелестит в липах на рыночной площади. Из радиоприемника в машине доносятся квакающие псевдоджазовые ритмы: