Ола
Шрифт:
– Продать? Что ты говоришь, Начо!
Встал Дон Саладо, тряпку откинул, в которую я латы эти замотал, дабы народ глаза не пялил. Шлем я тоже спрятал, а на Дона Саладо шляпу надел – ту, что на нем и была. Так что никто нам не удивлялся. Едет себе почтенный сеньор из хорошего дома, и слуга при нем, и конь заводной. Увидят нас – сразу шапки ломать начинают. За двадцать шагов.
– Поелику ты эскудеро, Начо, а стало быть, рыцарь будущий, должно тебе в делах этих разбираться. Сей доспех поистине прекрасен и удобен, ибо это не что иное, как миланская бригантина…
– Помилосердствуйте! –
Дорвался!
– Носят же такой доспех стрелки конные, и пехотинцы тоже, ибо легок он и прочен. Состоит же бригантина из блях стальных, подобно черепице друг на друга наложенных, сверху же, как видишь, обшита бархатом. Зашнуровывается доспех сей спереди и поясом прихватывается…
Застонал я, прикидывая, не заткнуть ли уши. Сюда бы толстячка нашего, ему такое любо. А по мне, железяка – и железяка.
– Шлем же, нам доставшийся, поистине превосходен, ибо это не что иное, как бацинет доброй работы. Меч же…
Спаси меня, Дева Святая!
– …поясным называется, славной работы мастеров из Бордо. А посему смущение меня не оставляет, Начо. Хоть и взяли мы трофеи эти вроде бы как в бою, однако же не по правилам этот бой велся…
– Это уж точно, – согласился я, травинку срывая. – Какие уж тут правила, рыцарь!
…Все эти дни пытался я не думать о том, что пережить довелось. Не думать, не вспоминать. В первой же церкви свечей наставил – на полных два реала свечей. Думал, полегчает, да только где там! Закрою глаза – и снова огонь холодный плещет.
– Ну их всех, сеньор, – вздохнул я, дожевывая травинку (кислая-кислая попалась!). – Лучше вы мне про великанов чего расскажите.
Великанов мы под вечер встретили – там, где и ожидалось. Идет дорога между камней, петляет, а камни громадные, всадника спрятать могут.
…И морем, морем пахнет. Здорово так!
– А добрый вечер вам, сеньоры! Или не туда вы заехали, такие хорошие?
Двое великанов спереди, двое сзади, остальные пока за камнями – ждут. И у всех штаны широкие, пояса-агухеты с бляшками медными, серьги в ушах. И даги, само собой. Пока что в ножнах.
Вскинулся мой идальго, к мечу потянулся. А я и ухом не повел.
– Пустое, рыцарь. Это они еще глаза после сиесты не продрали.
А великаны ближе подступают, один уже за повод коня моего схватил…
– Начо! Парни, да это же Бланко! Начо Бланко! Ага, продрали глаза-то!
Набежали со всех сторон, схватили, стащили с коня. И – кулаками по спине.
– Начо! Да мы ж тебя уже похоронить успели. Уже и свечку за упокой поставили!
За плечи схватили, затрясли – аж в башке зазвенело.
– Живой! Парни, живой! Ну, Бланко! А мы уже думали…
– Эй-эй, сеньоры великаны! – строго заметил Дон Саладо, брови хмуря. – Или желаете вы нанести некий вред моему эскудеро?
– А как же! – в семь голосов отозвались великаны. – Всенепременно, ваша милость. Для начала напоим вас двоих до смерти…
Обошлось. Напоили бы, конечно, да у парней вина почти уже не осталось. С полудня они тут, за камнями, скучали, за дорогой следили. Так что по паре глотков нам всего и досталось. Глотнули – и дальше поехали.
…Застава здесь, одна из трех, что на суше. У моря тоже сторожат, но не
Вильнула дорога в последний раз, взбежала на бугор…
– Извольте видеть, рыцарь! – кивнул я, руку вперед протягивая. – Это, стало быть, море. А это – Саара, тунцовые, ежели вы не против, промыслы.
Прищурился мой идальго, ладонью глаза от солнца закатного прикрыл. Я и сам смотрел, не отрываясь. До самого горизонта – море. Прямо как то, что снилось, только без барашков. Тихое оно сегодня. А на берегу – башни высокие камня темного (еще от мавров остались), да сараи дощатые, да палатки, да пристань. И паруса у берега – не сосчитать.
Те, что в море-океан выходят, в Палосе швартуются. Кто в море Средиземное – в Кадисе. А мы тут гнездо свили. Мы – Коста, Братство Береговое. Так что не только тунца здесь ловят.
…Но и тунца тоже. Вон, сетями весь берег завесили!
– Не бывал я еще в этих местах, Начо, – заметил Дон Саладо, изрядно осмотревшись. – Вижу, немало тут добрых кораблей, зреть которые весьма приятно. Однако же странно, что нет на них ни флагов, ни вымпелов…
Я только хмыкнул. Это сколько угодно. Какой надо – такой и поднимем. Не жалко!
– И куда же поедем мы, Начо? – продолжал славный идальго в некотором раздумье.
– Как куда? – удивился я. – К пристани, понятное дело. Там нас и встретят, и винца поднесут…
Встречал нас сам Калабриец – персоной собственной.
Крупная у него персона – сходни прогибаются. На башке, поверх лысины – платок красный, за широким поясом – ятаган, черная борода – кудряшками. А в глазах бесенята пляшут – веселые такие.
– Начо! Или не повесили тебя? Или веревки вздорожали?
Гаркнул – чаек ветром разнесло. Заржали кони, дернул мой Куло ушами. Ух, голосина!
– Или вздорожали, – согласился я, с коня спрыгивая. – А как тебя, Пабло, еще осьминоги не съели, такого толстого?
Нет покоя альгвазилам,Верной страже королевской.Мавры прячутся по бухтам,Магомеда слезно молят.Генуэзские галерыДни и ночи беспрестанноХодят вдоль Ривьеры Горной.Всем забота, всем не спится —Калабриец вышел в море,Толстый Пабло Калабриец.Двинет бровью – и шебекиПолетят вперед по волнам,На борту – лихие парни,Трюмы все добром набиты.Что заказано – доставим,Хоть из самой ПалестиныГроб Христа везти придется.Мы – народ по сути мирный,Только лучше нас не трогатьИ не гневать Калабрийца,Потому что рыбы в море,Как и люди, любят жрать!